ПЛАЧЕТ ЖЕНЩИНА

ПЛАЧЕТ ЖЕНЩИНА

1.
Он курит, долго варит чай...

Он курит, долго варит чай,
идёт домой, когда стемнеет,
жену поздравить невзначай.
Она от нежности немеет,

она отвыкла,
чтоб ее
и обнимали, и любили,
в шкафу, на полочке, белье
в индийском
и фламандском стиле
в квартире,
где всегда одна.
Почти…
Две белые тарелки
в заморских сладостях сполна,
на скатерти - горошек мелкий,

в груди - усталости струна:
он вдруг появится – уедет.
И не одна – а все одна
среди машин и башен бредит

о том, что все еще придет:
любовь, восторги, восхищенье, -
а время душу пьет и пьет
и не бывает возвращенья.

Походы к маме, круг
подруг,
глаза, застывшие в печали.
И Новый год приходит вдруг
такой же,
как и был в начале
тот прошлый - позапрошлый год.
И все грядущее бессменно,
а жизнь пройдет обыкновенно,
без всяких вздоров и забот.

И снова вырвется вопрос:
не лучше ль жить грешно и круто,
чем ждать кого-то, петь кому-то
почти безмолвно и всерьёз.


Няня, которая пишет стихи

Няня, которая пишет стихи
то ли от скуки, а то ли от боли,
няня, которая пьёт поневоле,
крепко сжимает две детских руки.

Ей бы, казалось, о чем горевать?..
В доме чужом она словно царица:
ей - светлый угол, большая кровать,
ею семья и вся школа гордится.

Школа... Да только уже не ее -
девочки с розовым вычурным бантом.
Девочка учится быть музыкантом.
«Няня, ах, няня, прочти мне своё!

Вот - ты увидишь - я так пропою
строчки твои, что другим и не снилось!
Няня, послушай, а ты бы влюбилась?!.
Свадьбу мы здесь бы сыграли твою».

Няня в холодное смотрит окно.
Няня смеется... Но горестно дышит.
Девочке – радостно.
Няне - темно.
Девочка – ляжет,
а няня - опишет.


Подруге-филологине

Звонит моя подруга из роддома
(в ночь родила — как будто родилась!),
в клокочущую трубку телефона
лепечет, плачет и смеется всласть.

Почти что в сорок…
первенец из века, —
«прощай и нет…», «подумай и прости…».
Моя подруга любит человека,
с которым ей всегда не по пути.

Но, как его, зовет мальчишку Ванькой
и хмурится почти как на него:
«Что ты кричишь, мой милый Ванька,
глянь-ка!»,
но тот пока не видит ничего:

лиловый цвет тряпичной погремушки,
цвет матери, закутанной в халат,
а по халату синие избушки
и беленькие зайчики летят.
Моя подруга — добрый мой учитель,
моя сестра, соавторша и дочь,
умеющая думать на санскрите, —
теперь санскрит отбрасывает прочь.

Пушкиновед — и Пушкина подальше…
Цветаевед — Цветаеву к чертям…
Ей мама улыбается и машет
в окно,
как всем
в дому лежащим
стам
родильницам,
неважно, как родившим,
теперь неважно даже
от кого,
но истинное чудо совершившим
по истинному замыслу Его.


И что теперь ей свод морфемных правил?!
Толстой — любимчик, ненавистник — Фет?!
Ей в этот миг, наверно б, сам Державин
сложил бы восхитительный сонет.
В руке ее —
мельчайшая ручонка.
В ее глазах —
восторг, покой, тоска…
Случилось чудо — родила ребенка.
Всего на жизнь,
а будто — на века


Монолог бабушки

1,

У меня все руки в трещинах,
у меня все зубы в гнили,
а хотела быть я женщиной:
той, которую любили.

А хотела — быть застенчивой
и богатой на удачу,
чтобы муж, как им намечено,
заимел квартиру, дачу,

чтоб детишки были разными,
но послушливыми были,
чтоб на все большие праздники
к нам бы гости приходили,

чтоб могла скучать я по дому,
лишь на миг уйдя куда-то,
муженьку звонить без повода,
то смеясь, то виновато,

чтоб соседи поздним вечером
про меня не говорили:
«Вот ведь бродит!.. Делать нечего!..
Знать, ее недолюбили?!.»

2.

Не хочу старушкой сильною!
А хочу старушкой слабою!
Быть и доброю, и милою -
а не жесткою и храброю.

Не учить подружек-дурочек
во дворе на пыльной лавочке:
«Ваши близкие ведь умнички,
принесли вам ведра, палочки…

Ваши близкие ведь умнички,
раз хотя б раз в год заехали!
Ах, девчушки мои, душечки,
мне-то с вами здесь до смеху ли?»

Застучу я гордо палочкой!
Никуда тоска не денется!
Так хотела стать я лапочкой,
с самым лучшим в мире встретиться.

А теперь — все руки в трещинах,
а теперь — все зубы сгнили.
Не посмела быть я женщиной,
той, которую любили.


Ассоль

Сними свое алое платье, красотка Ассоль,
останься одна, если Грей сдуру сбился с пути.
Я знаю, теперь в твоем сердце усталость и боль,
и выхода боли уже никогда не найти.

Я знаю, ты верила (вряд ли поверишь теперь),
что все корабли — это к счастью и Бог сохранит
от страшного мига, когда вдруг откроется дверь,
а там — не любимый, а смерть за порогом стоит.

Теперь это явь и процентов наверно на сто.
Конечно, до смерти еще будут пропасти дней,
но кто их оценит? Бесцветность не ценит никто.
И мир без любви превращается в море камней.

Смени свое алое платье на серый халат
(так будет полегче), а к ночи Энрике впусти.
Он тоже несчастен и, веришь ли, не виноват,
что Грей слишком глуп и по дурости сбился с пути.

Теперь это в прошлом… Название прошлому — «Грей».
(День новый не будем «Энрике» с тобой называть).
Твой Грей отразится во взглядах твоих сыновей,
так стоит ли попусту, милая, переживать?
Бабе Симе

Я и не вспомню теперь, как жила
в розовом доме, в подъезде последнем,
но, пробираясь по смутной передней,
слышала часто : «Ну что, как дела?»

То баба Сима глядела в зрачок
каменной будки и так говорила:
«Ты посидела б со мной хоть чуток.
Я и с людьми, как общаться, забыла.

Знаешь, устала... Болит голова».
Ей отвечала: «Вам надо почаще
дома бывать» .
- «Да я там не жива.
Много ли там от меня настоящей?..

Дома Алиска… Лишь кончится срок,
как она будет на небо глазами
к богу смотреть?..
И услышит ли бог
просьбу мою?..
А услышит - слезами

землю и море, и жизнь обоймет.
Что я могу для священной Алиски?
С детства не видит, да так и живёт:
больно, темно, а не звука,.. не писка…»

Долго консьержка листала тетрадь,
долго твердила про верного мужа.
«Нет, ни к другой его смели забрать,
к тем, кому в небе он больше был нужен.
Лето… КамАЗ… На песчаной косе

бросило Митьку и заворотило…
Не было даже намека в лице
смерти-злодейки, когда хоронила.

Тихо без мужа на свете жила…
Лиска росла… Наша жизнь что потёмки.
Только судьба милосердна была:
в дом наш призвала второго ребёнка.

Маленький мальчик… Как умер сосед…
Тоже слепой - за ослепшего сына
раньше просил: «Лиске счастья ведь нет,
ты б их потом уж взяла,.. поженила…»

Вот и сложилась большая семья.
И появились от радости внуки.
Долго от счастья Лизунька моя
им целовала и глазки, и руки».

Было консьержке совсем тяжело:
- «Я им и шила, внучкам, и вязала.
Нынче уж выросли. Время прошло.
Им не нужна и немыслима стала.

Старший?.. Он учится... «Аэрофлот» -
важная все -таки, нужная штука.
Скоро детишек себе заведет:
внучку – Алиске, Сереженьке - внука».

Долго консьержка смотрела вперёд,
долго томилась и долго вздыхала.
«Младшему, Митьке, ему не везёт…
Лыжником был, только сердце устало…»

«Сердце у младшего что ли болит?»
- «Сильно болит. Никого он не слышит.
Ночью с собою самим говорит.
В прошлом году он ведь «мастером» вышел.

Долго консьержка, горюя, в окно
смотрит, как прочие, взрослые дети
ездят на роликах, ходят в кино,
ночью танцуют, мечтая о лете.

Мне ли консьержку мою не понять?!
Все помогают ей, все помогали!
Страшно консьержке моей помирать!
Вечер и ночь она бродит в печали
и, вспоминая Алиску свою,
все говорит: -«Вы б Алиску видали!..
Я тебе, мамочка, чаю налью,
мамины ручки и ножки устали!».

Гладит она, обнимает меня...
Только куда от объятий мне деться?!
Грузом на сердце мне стала родня.
Кажется мне, что не выдержит сердце».

-----------

Вот и сейчас, проходя этот дом,
бабушку Симу ищу в нем устало.
Будка безмолвным сияет окном.
Страшно сказать:
значит время
настало.

Автор: Александра Ирбе

2007 - 2015 гг.