Готический роман

Одноактная музыкальная пьеса-монолог для постановки с использованием видео-проекций.

 

Действующие лица

  1. Актриса на сцене

  2. Актриса в кадре

  3. Музыкант

 

Занавес

(Бледный свет в зале. На сцену выходит прокуренная актриса, садится на стол, потом на стул. За черным роялем музыкант. Он в черном. Прожектор высвечивает его бледные руки. В другой части зала — сундук. Работает дым. На экране кладбищенские кресты, деревья. В зале мигающий свет. Актриса голая. Она закутана в огромное алое полотенце. Сырые волосы. Постепенно приходит в себя. Наливает кофе. Подходит к зеркалу. Пытается уложить волосы в прическу, но безуспешно. Начинает свой внутренний монолог.)

 
1.
 
Я явственно помню тот последний день моей яркой, стремительной, но?.. Но ничем не омрачаемой жизни.
Вверху, надо мною, плыли черные, безликие ветки деревьев, а вместе с ними плыло все: кресты, стволы и, точно яичной скорлупой, посыпанные снегом могилы…
Я никогда не была на кладбище. В детстве меня схоронила от этого мама, а потом?.. Потом как-то и не случалось, чтобы кто-нибудь умирал. А если и умирал, то обстоятельства всегда складывались так, что именно в этот день на меня сваливалось неимоверное количество дел, и при всем моем великом желании, я не успевала приехать.
Наверное, вы удивляетесь, почему «великом». Здесь я грешна. Меня, как писательскую душу, всегда интересовал вопрос встречи жизни со смертью. Будучи наполовину язычницей, я относилась к ней, как к неизбежной участи нашего бытия, к тому, без чего гармония в мире была бы непредставима. Вы только представьте, какое желание власти и страсти родилось бы в каждом из нас, если бы мы только знали, что мы бессмертны. И одно праздное любопытство, вечное желание еще неиспытанных впечатлений, а вовсе не стремление с кем-то проститься, звало меня на таинственные погосты.
Нет,.. вы только не подумайте, что я вовсе не видела кладбищ! Раньше мне очень нравилось бродить среди всяких надгробий: разглядывать кресты и надписи на пустынном Донском; а на Ваганьковском читать стихи под торжественным бюстом Есенина или готовиться к экзаменам по истории русского языка на заброшенной могиле Даля. У меня даже были друзья, которые тоже любили бродить в окружении бессмертных могил,
Помню: мы как-то целый день провели на Новодевичьем, общались с местными кошками, начальником тюрьмы, ставшим при выходе на пенсию начальником кладбищенской охраной. Он же с удовольствием рассказывал нам о том, к кому ходят, а к кому не ходят из недавно почивших знаменитостей их земные родственники, коллеги , какие могилы пользуются любовью у посетителей, а какие нет.
Оказалось, что каждые ходят к своим: спортсмены к спортсменам, писатели к писателям, архитекторы к архитекторам, и только люди далекие от всяческих каст, к политикам и артистам.
А был случай: я испугалась, когда, придя ранним утром на могилу Зинаиды Рейх (теперь и сказать не могу, что меня туда привело в столь странное время), увидела курточку... Просто курточку... Просто лежащую на камне. И вдруг меня обуял такой страх, что я стремглав понеслась к выходу. А по дороге мне встретился гробовщик: худой, высокий, будто бы весь выпачкавшийся в земле и с засаленной землею лопатой. Такой, каким и полагается быть гробовщику, но страх увеличился, и меня вмиг стало трясти так, что и сейчас отчетливо помню, как дрожали на бегу мои руки и ноги .
 
Только потом от всего этого мне было смешно. С великой гордостью рассказывала я всем знакомым, что многих в жизни вещей не боюсь, а вот курточки и гробовщика испугалась.
 
Но я не об этом, а о том, что никогда в жизни до этого даже не предполагала, что значит НАСТОЯЩЕЕ КЛАДБИЩЕ. ТАКОЕ КЛАДБИЩЕ, от которого отнимаются ноги.
 
Я и теперь не могу понять, как тогда смогла выстоять на белом полотне, точно сонная артерия, пересекающей некрополь дороги. Всюду от нее вздыбленными венами отходили огибающие многочисленные погосты тропинки; а совсем вдали виднелись черные, резные ворота кладбища, из мира «нет» в мир «да». Кажется, рядом стоял фонарь. Возможно, я даже встала рядом с ним, чтоб опереться. Мне было безумно холодно и очень стыдно оттого, что тело мое чувствует холод. Было тревожно. Не знаю даже, хотела уходить с кладбища или нет, но помню только одно: чрезвычайно не хотела никого видеть. Казалось странным, что люди ходят, говорят, считают что-то правильным, а что-то нет. Сама способность человека соображать меня удивляла.
 
Нет,.. я не возненавидела людей, но просто само их существование казалось мне странным. Это то же самое, как если бы вы уехали из дома далеко-далеко, уехали лет на тридцать... И вот, вернулись. И вдруг замечаете старинный дубовый шкаф, стоящий в прихожей. Этот шкаф и раньше стоял, только вы не примечали, что он старинный. И что стоит он в прихожей, тогда вовсе никакого значения не имело. Просто вешали одежду и все. А теперь вернулись и странным он вам кажется, несуразным... И вообще, удивительно, как это так - прошло столько лет, изменилось все, а шкаф - шкаф не изменился.
 
Вот и во мне отмотались тогда не минуты, а годы. Может быть, даже несколько десятков лет, потому что зашла я на это кладбище одним, а вышла совсем другим человеком.
 
2.
 

Несколько мгновений актриса смотрит на себя в зеркало. Потом уходит. Свет в зале тушится. Актриса на экране читает стихи. Зрители видят только ее спину и черные волосы. Лес, вечер, Ветки деревьев, превращающиеся в кладбищенские кресты.

 

Сколько любви

в этих спящих навеки

в могилах!

 

Разве кого-то она

до конца

утолила?

Разве оставила в ком-то

хоть что-то живое?

 

Разве здесь есть, как в мечтах,

голова с головою,

руки с руками,

колени к коленям прижались?

Все одиноки,

как были когда-то,

остались.

 

Вечер июльский. Москва.

Год две тыщи десятый

Жутко болит голова,

и алеют закаты.

 

Картинка на экране плавно меняется: кладбищенские кресты превращаются в длинные коридоры современного офисного центра. В зале полный свет. Музыкант начинает играть быстрый фокстрот. На актрисе длинное, черное платье. Руки и ноги голые.

 
Был обычный офисный понедельник. 15 января 2010 года. По Москве неслись обмороженные прохожие и машины. Повсюду вставали троллейбусы и трамваи. Все только и обсуждали, откуда взялись такие несусветные холода. От великой тоски, наплевав на всю выпавшую на этот день малозначительную работу, с доброй подружкой по офису я отправилась в магазин, который волею судеб находился этажом ниже. В нем отыскала себе ярко-желтое платье в ажурную сетку, подруга- красное, с маленьким наглым вырезом в форме сердечка. Оставаться на работе после этого было уже невозможно, и в третьем часу дня я поспешила домой.
 
Прямо перед лифтом меня остановил мерзкий и гнусавый звонок моего телефона. Мерзкий, потому что в такой час и в такую дату звонят только самые занудные и самые неуместные люди. На экране высветился неизвестный мне номер. Не здороваясь, незнакомый женский голос сказал, что случилась беда, что наш общий близкий человек умер. Когда я наконец выведала у нее, о ком идет речь, то даже успокоилась. В первую минуту я подумала, что беда случилась с моим отцом, сыном, мужем,.. а оказалось, с человеком, с которым меня не связывало уже ничего. Только желтый цвет купленного мной желтого платья уже не радовал: и напоминал не солнце и песок желанного лета, а стены больницы, в которой мне в детстве месяцами приходилось лежать.
Очень насторожила меня просьба этой женщины, так невзначай перевернувшей весь день и, как оказалось, целые годы моей жизни. Она просила меня позвонить его папе и очень настаивала на этом, а я все не понимала, зачем же звонить, когда прошел год, как мы с его сыном расстались, когда и расстались-то мы не сказать, чтоб друзьями.
 
Свет в зале тушится. На экране, окно, вечер. Сидя на подоконнике, актриса читает стихи. Зрители видят только ее силуэт и ее длинные волосы.
 
Ты долго говорил по телефону.
Ты говорил, когда тебе звонила,
потом, когда в квартиру заходила
в пуховой шляпе и в пальто зеленом.
 
Ты возглашал о банках и о сайтах,
паденье цен, безмозглости рабочих,
о музыке, зажатой в килобайтах,
испорченной и в частности, и в общем.
 
Ты говорил — я чай попить успела,
накрасить губы и поправить челку.
Ты говорил — я на тебя смотрела
обиженно, безжалостно и колко.
 
Когда звонила этому, другому,
ты говорил, секунды не теряя,
и, дверь закрыв, по снегу голубому
ушла, в руках ключи перебирая.
 
Ты мне звонил, слал в смс-ках строчки,
я на твои звонки не отвечала.
Вот так легко и просто ставить точки
на том, что было дорого сначала.
 
Не понял ты, да и поймешь едва ли,
зачем тянуть, когда любить устали,
когда в сердцах и в доме нет тепла.
Глухая ночь лежит на одеяле,
а за окном — зима белым-бела.
 
Актриса, глядя на экран, продолжает, точно объясняя поведение той, что на нем. Актриса на экране постепенно превращается в серый дым, потом в облако, далее - исчезает.
 
Да… Я не умела любить. Даже, когда в последние месяцы звонила Сергею, звонила лишь потому, что мне было что-то от него нужно. Кажется, в последний раз в три или в четыре часа ночи. В тот миг трещал по швам один из моих новоначатых, но пока не устаканившихся романов. Хотелось больнее ударить того, теперешнего, который даже не понимал- не смел, как глубоко и сильно нужно меня любить.
Невольно привлекала грешная мысль: из постели одного тут же в постель другого.
И уже как далекий и глубокопережитый сон, вспоминала уютную комнату, покрытуюалым, как кровь,ковролином; резные, вставленные в оправу красного дерева, зеркала, глубокую нишу, возвышающуюся надсделанным в виде орла изголовьем кровати, и стены, такие вишневые, что иногда от их света рябило глаза.
«Замок... Маленький замок…» - подумала я, как толькооказалась в этом домевпервые.
Еще вспомнилась церковь. Столько раз я приезжала к Сергею под утро и столько раз она высвечивалась на сером зареве предрассветного неба. Охватывала царящая вокруг тишина. И только красные простыни, такие скользкие, что удержать их на себе, заранее не заткнув за какой-нибудь бок, было практически невозможно, нарушали гармонию, которая царила в этом доме всегда.
 
Только в тот раз к Сергею я не поехала. Кажется, по дороге на стоянку такси помирилась со своим новым. Кажется, Сергей мне звонил уже через пару часов узнать: приеду я или нет. Но, увы, ни одного слова из нашего с ним разговора я не помню.
Горько устроена память: целые часы, месяцы, недели она стирает напрочь, а оставляет какие-то минуты, которые крутятся в сознании собранием замедленных кадров.
Представьте, как бы запомнила я этот предутренний разговор, если бы знала, чтоон у нас будет последним.
Но куда больше запомнила пришедшую от него смс. Наверное, потому, что к трагедии она была ближе, и приход ее был куда мистичнее, чем какой-то банальный звонок в банальное московское утро.
Смс пришла ровно в тот миг, когда часы показывали полночь- момент безвременья, когда вокруг меня бурлило и кипело, как только может кипеть, торжество Новогодней ночи. «С наступившим моя любимая Серая Мышь (так по домашнему звал меня Сергей за мою серую шубку и платье). Желаю тебе всего самого лучшего и твоего. Для меня главное, чтобы ты была счастлива!»
Надо сказать, что Сергей мне и раньше отправлял не малое количество смс. Только все они были ругательного или обвинительного характера. Эта же своим спокойствием меня поразила. Но тогда я даже не успела на нее ответить. Так неотвратимо неслось в тедни время: первое, второедесятоеянваря сливались в одно. Беспечные встречи, свидания, споры с соседямиивынужденныепраздничныеразговоры с родней сменяли друг друга. Как всегда глупые, загромождающие пространство комнат, подарки, пронизывающий все запах мандаринов и уже ставшего сродни соку шампанскогосоединяли все в единое и, казалось бы, повечное пространство "Новогодние праздники".
И,точно обухом по голове, снова работа и снова роман. И вроде уже поздно поздравлять людей с Новым годом. Все, что не сделано, кануло в лету, а то, чтоимело хоть какое-то значение вчера, не имеетникакого значения сегодня. И не потому, что обстоятельства изменились, а просто время разделило пути.
 

Свет приглушается. На экране сменяющие друг друга голые кроны деревьев, стены Донского монастыря, заброшенные могилы, серое небо, кресты, фрески с лицами святых на фоне надгробий. Актриса на сцене и пианист исполняют современный романс.

 
Цари давно остались за чертой:
У времени свои круговороты.
И в мире больше нет планеты той,
Где жили в ожидании охоты.
 
Где были развлечением балы,
Беспечные помещичьи проказы,
Наполненные яствами столы
И наизусть заученные фразы.
 
Теперь мы все в столетии ином,
И лишь кресты надгробные и плиты
Шуршаньем трав нам шепчут об одном:
"О, Господи, неужто мы забыты?"
 
И ничего уже не оправдать,
Не воскресить, не воссоздать словами,
Лишь времени чарующая гладь
Как пропасти зияет между нами.
 
И нам с несметной нашей суетой
Не разгадать их тайну мирозданья.
И в судорожный наш век из жизни той
Доносится лишь музыка молчанья.
Проиграв еще несколько куплетов и взяв ноты, пианист уходит.
 
3.
 
Наш краткий роман с Сергеем тоже начинался зимой. Тоже после долгой, новогодней феерии встреч, восторгов и разочарований... А вернее: с началом той великой пустоты, которая всегда наступает после слишком яркой и слишком стремительной жизни.
 
(Актриса поднимается на сундук, пианист играет легкую, романтичную мелодию, на экране снегопад, ночь.)
Это время запомнилось мне и великим обилием роз, ждавших меня почти каждый день на вахте при входе на работу. Вручал мне их охранник, всегда торжественно и издевательски улыбаясь. А на мои ленивые попытки узнать, кто же все-таки этот вдруг неизвестно откуда взявшийся таинственный даритель, отвечал уклончиво и всеми возможными способами поддерживал тайну.
Сначала роз было семь, потом - девять, потом - тринадцать, а потом - двадцать пять. Всегда аккуратно завернутые в жесткую, прозрачную ленту, всегда, как на подбор (не было ни одной розы больше или меньше, бледнее или красней). Все они были бесконечно свежи и бесконечно алы.
Мне никто не дарил еще столько цветов. Да и особой к ним привязанности у меня не было. Мне всегда более нравились практичные и мной же просимые вещи. И, если в первые дни эти неожиданные букеты вызывали во мне легкость и гордость, ощущение избранности и теплоты, то потом - надоели, и я с уже раздаривала их всем знакомым в общежитии, в котором жила.
 
Роз было так много, что через несколько дней они заполнили все. Куда бы я не приходила, к кому бы не наведывалась в гости темными январскими вечерами, всюду стояли они, легким ароматом озаряя утопающие в свете настольных ламп и мониторов девические комнаты.
Но даже не смотря на такое обилие роз, мне быловсё равно, кто он- их тайный даритель, и что ему от меня нужно. И только вечная беда всех"настоящих" женщин –скрытая гордость за свои легкие над мужским полом победы не дала уснуть мелкому огоньку любопытства, буквально взыгравшему во мне в один очень странный и таинственный вечерок.
 
4.
 
В этот таинственный вечерок тоже стоял бесконечный и несусветный холод. В метро, на работе, в магазине, на улице и даже в тусклых стеклах проезжающих мимо машин - всюду неслись какие-то особенно грустные и оголтелые лица. Под ногами оказывались то лед, то несусветная грязь. Внутри меня все тоже окоченело, если не сказать, окочурилось. Мне было так устало, так морозно и тяжело, что даже странным казалось, какие это такие силы вдруг донесут меня до дома, нальют мне чай, положат в постель; какие это такие силы заставляют шагать по мелким растекающимся ступенькам до каждого сантиметрика знакомого перехода между Чеховской и Тверской?!.
Загудел телефон. Иногда человек так срастается со своим мобильным устройством, что совершенно не задумываясь, носит его в руке и, не задумываясь же, нажимает на заветную кнопку.
Так же нажала и я, даже не отметив в своем сознании, что разговариваю по телефону. Машинально услышала необычайно низкий мужской голос (тягучий, поставленный бас) и очень странную фразу:
 
Голос мужчины появляется в динамиках, а на экране появляется движущееся полотно эскалатора. Эскалатор пуст.
 
«Я хотел бы пригласить Вас на кладбище. На Николо-Архангельское. Завтра. Во второй половине дня!".
 
Актриса продолжает
 
И вот тут, в сколько бы усталом и грустном состоянии я не была, эта фраза тут же включила остатки моего еще не вымерзшего от нещадных морозов мозга.
 
. - На кладбище?.. Как?..
 
Снова его голос звучит из колонок
 
«Вас это удивляет? А я думал, что таким предложением Вас-то уж никак не смутить».
 
На этот раз и ее голос звучит из колонок. Она с удивлением слушает сама себя.
 
- «Да нет. Не вижу в этом ничего особенного. Но там же холодно!»
- «А я люблю холод».
 
Эскалатор на экране останавливается и исчезает. Актриса закуривает. По залу разносится яблочный аромат. Не докурив, кладет сигарету в карман. Ходит по комнате, влево и вправо.
 
О чем дальше продолжался наш разговор, не помню, но на кладбище мы все-таки не пошли. Казалось диким идти туда с совершенно неизвестным мне человеком. Кажется, я предложила ему пойти вместо Николо-Архангельского на Новодевичье, но это мой незнакомец ответил, что не любит некрополей, где хоронят лишь знаменитых и что ему куда более нравятся истории обычных человеческих жизней.
 
Уже поздне-вечерний наш разговор был куда более язвителен и откровенен. Он просто спросил, что нужно мне подарить, чтобы как можно скорее затащить меня в постель: шубу, золото или бриллиантовое колье. И получил весьма огорчивший его ответ, что ничто подобное меня не интересует.
- Тогда попробуем с другой стороны. – временами его бас срывался на оглушительный и весьма омерзительный тенор.. - Даже самые достойные женщины не лишены тупейшего женского жеманства. Им обязательно надо, чтобы за ними поухаживали, поводили по ресторанам, в кино…
- Кино просто ненавижу! – не выдержала я. - Мне куда больше нравятся театры.
 
И вот мы уже идем на сартровскую «Закрытую комнату». Встречаемся в переходе метро. Я уверена, что половина событий в жизни москвичей случается в метро и именно в его переходах. Первое, что мне бросается в глаза, – это все те же необычайно свежие и необычайно красные розы.
Но куда более удивляет меня лицо держащего их перед собой человека. Я мельком вычленила это лицо за одним из соседних столиков, когда с тройкой своих давних знакомых оказалась вечером в ресторане на Патриарших. В голове моей тогда точно молнией пронеслось: «Везет же некоторым! Какой симпатичный мужчина!».На Сергее былчерныйвельветовый пиджак, а по широким плечам спадали пушистые, светло-русые, почти до пояса волосы. Удивило меня и то, что эти волосы вовсе не превращали их обладателя в гламурного мальчика или хиппи. Для этого он был слишком аккуратен, слишком спокоен и молчалив. Весь его вид говорил о том, что он умен. Что несомненно из среды творческой, что обеспечен.
С той ночи прошло почти два месяца. За это время я успела поменять работу, проститься с любимым, переехать в Самару и снова вернуться в Москву. И вот этот человек стоит на шахматной доске Таганской прямо передо мной. Вы скажете: «Бывает в жизни чудо!». Да, бывает!.. Только со мной оно случается слишком часто. Бог всегда дает человеку то, о чем он нечаянно помечтал. А потом возникает другой вопрос: что с этим желаемым делать?
 
Теперь, при малейшем столкновении с Сергеем в обычной, обыденной жизни все мое первое, восторженное впечатление рассыпалось в прах. Во всем его поведении, в жестах чувствовалось что-то неуверенное и жалкое. Но что было делать: заявлять, что и в театр я с Вами больше идти не хочу?!.
И покорнейше взяв букет, я встала на убегающее вверх полотно эскалатора. Говорить нам было не о чеми незачем, и это приводило в тупик.
 
К счастью, пришли мыперед самым началом спектакля: только заглянули в гардероб, как представление началось. Много воспоминаний рождало во мне происходящее насценедейство. Калейдоскопом неслись в памяти лица тех, кто были в моей жизни еще вчера, кем приходилосьдышать, а потом, как все они при чрезмерном с ними сближении исчезли. А вернее, так стали врагами. И еще больнее, что врагами, а не просто чужими людьми.
 
«Наш ад – это наши близкие!" - ударяла камнем в мое сознание брошенная со сцены фраза. И следом за ней: «Вся наша жизнь – это замкнутая комната, из которой ты постоянно хочешь вырваться, но не знаешь куда".
 
Антракт настал незаметно. Из него помню только то, что в фойе оказалось как-то пафосно и неуютно, почему-то особенно сильно перебегал из угла в угол и копошился народ. Было много блондинок в узких коротких платьях и кавалеров, на лицах которых было написано, что в театре они впервые и неприятно удивлены. Даже привычная интеллигентная публика оказалась в этот вечер необычайно активна: все вокруг пили шампанское, громко говорили и размахивали руками, жевалиразноцветные тарталетки и бутерброды с красной икрой.
Не помню: пили ли шампанское мы?!. Помню только красный веер пятитысячных бумажек, нагло выглянувший из его портмоне. Да и сам портмоне достойно соответствовал им по рангу: из тонкой черно-сиреневой кожи, со множеством замочков и отделений, он точно говорил: «Меня не купишь в переходе метро!».
Я хоть и не была особо привязана к деньгам, но такое количество крупных купюр меня удивило. После часа общения с моим спутником стало понятно, что никакой он не стопроцентный интеллигент. Всознании своем я прокручивала варианты: предприниматель, увлекающийся роком; дизайнер-стилист; воспитанный мафиози; просто выделывающийся мазила, - но ни на одно из определений он не был похож. Во всем его облике, в манере говорить, двигаться, улыбаться был какой-то напрягающий диссонанс, происхождения которого я не знала.
 
Не могу сказать, что эту тайну удалось разгадать мне потом, после прожитых вместе дней, месяцев, года... Да,.. только года!.. Вы даже не представляете, какой малостью может оказаться год в жизни человека, когда вокруг так много таких же чем-то уникальных и впечатляющих лет!..
 

          5.

 
Отец Сергея – (на экране появляется черно-белая фотография отца, которая то отплывает, то приближается вновь) очень правильный и очень приличный человек, настолько добрый и искренний, что такие могли рождаться только в Советском Союзе (на экране появляется фотография Красной площади в полный цвет, потом перерастает в лицо его матери). Его мама – необычайно отзывчивая, открытая и всегда любящая женщина. Опять же - такие женщины могли рождаться только в Советском Союзе. Они оба – яркий пример счастливой и верной семьи (мигая и отдаляясь, лицо матери исчезает). В прошлом - прекрасные художники, теперь – работники производственного цеха по упаковке колбас.
Раз в неделю они звонили нам, узнавали, как дела и скоро ли свадьба?!. Раз в месяц - присылали подарки: (звучит мелодия журнала «Ералаш», под ритм музыки, один за другим по экрану проплывают называемые предметы) маленькие золотистые ложечки, огромный бардовый шарф, веселый комплект постельного белья с мордочками собачек - все это двигалось из дома в дом и тяжелыми стопками оседало в шкафу, чтобы остаться там нетронутым на долгие -долгие годы.
 
Последним по экрану проплывает шкаф и исчезает. Возвращается музыкант. В руках у него стопка нот, которую он бережно раскладывает по фортепьяно
 
Раз в неделю Сергей с отцом ездили в «Ашан». Это традиция такая у москвичей: по выходным ездить в «Ашан». И чаще всего не потому, что там дешевле, а потому, что есть серьезный способ встретиться и не выпить.
Меня же всегда поражали люди, способные пусть даже несколько часов своей жизни потратить на подобную глупость. Ужас вызывали во мне громадные продуктовые корзины, тяжелые очереди и ряды, ряды, ряды… Ашана – это те немногочисленные места в Москве, в которых действительно чувствуешь себя песчинкой.
 
Музыкант начинает играть что-то из музыки авангарда, анти-мелодичное, с большим количеством разных по высоте звуков
 
Только маму Сергея я видела всего один раз. Она никогда не приезжала к нам в гости - звонила по телефону. Я никогда не ездила к ним. Как-то так получалось, что в тот момент, когда к родителям отправлялся Сережа, день обязательно был у меня чем-то занят. Действовало наше неизменное «Успею…» и заранееуже известное «Никогда!». Растянутость во времени скорее мешает человеку, чем дает ему возможность сосредоточиться и хоть что-то решить. Иногда я даже специально воспитываю в себе «Сейчас!» или «Никогда!»
 
Музыкант резко замолкает. Встает, меняет ноты. Играет что-то романтическое и легкое.
 
Но похороны могут быть только сейчас. Ведь не могут же человека хоронить в землю вторично?.. Конечно если только он не Иван Васильевич Гоголь. Но хоть у Сергея и существовала в характере мнительность, как у великого русского писателя, однако, рассчитывать на подобное не приходилось.
 
На похоронах мама Сергея оказалась иной... раньше мне почему-то представлялось, что она красивая - а она оказалась бесцветной и полной. Я думала, она волевая и уверенная в себе - а она оказалась настолько нерешительной, что даже на вопрос кладбищенского смотрителя «Оформили ли вы документы?» ничего не сумела ответить. И наконец, я думала, что она будет меня ругать, что, может быть, первая произнесет в мою сторону те проклятия, которые вызовут шквал дерзких слов и проклятий. И тогда… Тогда я даже не представляла, что со мной будет. Но она даже не посмотрела в мое лицо. Она боялась меня ничуть не меньше, чем я ее в этот момент боялась.
 
Пианист замолкает и, налив себе чай, уходит.
 
Еще в первую неделю моей жизни с Сережей, меня удивило, что он не был ей кровным ребенком. Удивило по той причине, что даже между родными родителями и детьми я раньше не встречала столько тепла, понимания и заботы. Не встречала, чтоб чья-либо мама звонила раз в неделю по субботам и вместо привычного увещевания переросшего ребенка, как жить, говорила с ним на отвлеченные и заведомо ему приятные темы.
С Сережей она познакомилась, когда ему не было и пяти. В тот момент родители его разошлись. Разошлись не потому, что у отца появилась другая, а просто его родная мать оказалась настолько нервной, что в доме изо дня в день не прекращались скандалы. «Он ушел, чтобы ей не мешать» - говорил про все это Сергей, но даже во взрослой жизни,во сне, он часто вздрагивал от мельчайшегоскрипа дверей, чьего-то голоса, шума… Иесли даже не просыпался, то ему обязательно снились кошмары.
Когда ему едва исполнилось десять лет, его родная мать умерла в больнице от рака.
 
Из-за сознания своей вины (а вины ее не было ни в чем, даже во взрослой жизни обращалась к нему никак иначе, как «Мой дорогой», «Мой любимый сыночек».
 
Но любил ли он ее?.. Я думаю, нет. На черном оставшемся еще с прабабушкиных времен фортепьяно, стоял портрет той, которая, как две капли воды, была на него похожа: с длинными светло-русыми волосами, округлым славянским лицом, высоким лбом и словно навсегда застывшим в изумлении взглядом. Глаза у нее были широкие, голубые... И у Сергея были огромные, голубые глаза, что делало его лицо чем-то похожим на ангельское, немного детское.
Но, увы, он принадлежал к тем людям, которые постоянно мучаются от несовпадения своей внешности с тем, что происходит внутри.
 

На экране снег, мужские следы. Сменяющие друг друга картины города. Звук скорой, сердечный пульс. Пианист весь в белом. Он несколько раз берет одни и те же аккорды. Актриса, повернувшись к залу спиной, поет, потому уходит в экспрессивный релаксационный танец. На экране появляется лицо той, которая появлялась на нем раньше.

 

Песня

 

.Город, в котором бродит жёлтый рассвет…

Страшно, когда тебя нет – когда меня нет,

нет наших рядом в бренность упавших душ,

где с утра до утра приходится слуш-

-ать,

как гулко горят фонари,

падая каплями света в холодный снег.

через июли, марты и феврали,

Страшно, когда тебя нет – когда меня нет

через десятки лет или сотни лет.

 

Город летит над город черный дым.

Страшно быть молодым, быть молодым.

Полночь. Висит над городом желтый свет.

Страшно, когда тебя нет, когда меня нет.

 

Дай же коснуться твоей

через ночь

руки.

Дай же поверить

в недремлющий бег

строки,

утром проснуться светом

в твоей груди,

чтобы промолвить это:

«Не уходи!»

 

Город летит над город черный дым.

Страшно быть молодым, быть молодым.

Горько висит над городом желтый свет.

Страшно, когда тебя нет, когда меня нет.

 

6.
 
Помню, мне было очень тяжело даже в самые первые дни нашей с ним общей жизни. Не сходилось ничего: ни любимая музыка, ни фильмы, ни даже книги… И вкус в еде отличался невероятно: он любил свинину - а мне даже от одного ее вида становилось противно, мне нравился апельсиновый сок - а ему томатный… Я любила открытые окна – а он постоянно их закрывал. «Какие мелочи!» - скажете вы. Но, увы, из этих мелочей состоит большая часть нашей жизни,и иногда в одной маленькой квартирке эти мелочи сталкиваются так, что расшибаются лбами. И начинаются недомолвки, раздоры, скандалы…
Только до скандалов было еще далеко, а вот попытки затаить свое негодование внутри были. «Что с ней говорить?.. Сама подойдёт!..» - думал он. «Но и пусть молчит. Нашелся тоже мне нежный цветочек» - в тот же момент рассуждала я. И наше молчание могло продолжаться часами.
 
Вскоре мне стало скучно от такой серой и неразговорчивой жизни. Меня удивляло, почему этот человек, столь страстно ухаживающий за мной всего лишь месяц назад, сегодня ведет себя так, будто меня в его жизни не существует.
Довольно часто ему звонили, как он их называл, «прежние жены». Вот с ними он мог без стеснения говорить час, два. три…: общие знакомые, общие воспоминания, встречи… Одна из них (о ее звонках я даже не возражала) появилась у него в десятом классе, но уже около 5 лет была замужем за лучшим же его другом, и относилась к Сереже скорее, как к своему младшему брату и далеко ни как к человеку, с которым жила. С ней он пережил и свое кратковременное, но увлечение героином,с ней же – запои, продолжавшиеся до тех пор, пока не заканчивались последние средства.
Сначала в алкоголизм мне даже не верилось: настолько он был спокоен и уверен в себе в первые недели нашей с ним встречи, рассудителен и точен в сравнении со всеми, кто меня тогда окружал. Но в квартире имелись следы: изрезанные обои, прикрытые шкафом, сломанная ручка у двери, полное отсутствие даже намека на спиртные напитки, громадное количество тапочек для приходящих гостей.При мне гости уже не заходили, а, если и заходили, то только по делу.
 
Со второй его женой, Амнезией (а звали ее именно так), было все куда как не просто. Она относилась к нему настолько тепло и по-женски, что мне было даже удивительно, почему они разошлись. Да и внешне она вполне соответствовала его идеалу. Женщина-готка, в кожаной, облегающей тело одежде, с черными, длинными волосами, бледной кожей и подбородком, походим на наконечник ножа. Портреты именно таких женщин менялись на заставке его монитора.
А занималась эта Амнезия вполне спокойным и очень даже романтическим делом: работала флористом в одном из самых модных салонов Москвы, оформляла спальни влюбленных, букеты невест… По иронии судьбы, и ей в мужья достался один из друзей Сережи, излишне интеллигентный и до занудности спокойный Борис. О звонках его женыбывшему ее мужу он даже не возражали покорно соглашался с тем, чтона столе своем Амнезия держала фотографию Сережи, как единственного мужчины, которого ей на всю жизнь довелось полюбить.
К удивлению своему, потом я узнала, что те красные розы, которые дарил мне Сергей, подбирала она, порой целое утро тратя на то, чтобы ни одна из них не выбивалась из общего, казалось бы случайного ансамбля. Ей же принадлежала идея предложить мне в подарок золотую цепочку. Она же поучала Сережу, как нужно со мной обращаться, что говорить. И вот это ужеоткровенноменя бесило. Я совершенно не понимала, что делает в моей жизни этот чужой и неприятный мне человек.С детства запомнила вычитанную где-то мной фразу о том, что самый лучший способ убрать соперницу – это с ней подружиться и говорить о ней только приятные вещи. Однако, знание некоторых вещей не отменяет сценарий: из–за Амнезии и начались наши первые ссоры с Сережей. Он утверждал, что она заботится обо мне и о нас, а я удивлялась, зачем разговаривать с ней час или два, когда мы договаривались с ним что-то сделать, куда-то пойти... Мне сложно и теперь говорить об этом… Но тогда?!. Тогда во мне взыграла обида и появилось вполне естественное желание - отомстить.
 
Свет в зале тушится. На экране появляется старая, засвеченная пленка, идет перемотка кадров. Изображение размыто. Актриса в кадре читает.
 

Выплескиваю тело свое

в тебя!

Будешь теперь

по ночам

обо мне молиться!

Куда не приедешь –

всюду тебе приснится

нежность моя

и гремучая спесь

моя.

 

Куда не приедешь –

будешь искать угла,

чтоб только спрятаться,

чтобы освободиться!..

Но я не выйду

из вен твоих

никогда.

Вены мои

все в тебе

превратятся

в спицы.

 

Колко и варко

все будут тебя свербить,

но не узнаешь,

куда и уйти от боли.

Я тебя, миленький,

так научу любить,

что рад проснуться

ты будешь в моей

неволе.

 

Я тебя, миленький,

так научу желать

тела чужого,

как воздуха в бездыханьи.

а отпущу –

не посмеешь уже сбежать,

а прогоню –

заскулишь и умрешь

в изгнанье.

 

Будешь подобен

лохматому псу у ног,

но не пущу –

никогда не пущу обратно.

Буду жестока,

как ты был со мной жесток.

Душу твою превращу

в болевые пятна.

 

Будешь в поту просыпаться,

в аду, в бреду,

будешь рычать и стонать

от нещадной боли.

 

А, как иссякнешь,

тогда я к тебе приду,

и ты на воле

уже не захочешь

воли.

 

Помню, был майский вечер. Сережа тогда уже несколько дней сидел дома и в компьютере рисовал эскизы одного из театральных залов в стиле модерн. По всей комнаты стояли клубы дыма, а из больших, вписанных в интерьер туалетного столика колонок раздавался жесткий метал. То и дело звонил телефон, то и дело от недовольства он швырял его в стену, ругался на напарника, который уходит в запой, на работника, вовремя не приславшего инструменты, на заказчиков, которым по его мнению бог отказал в одном – во вкусе, и потому они так беспрепятственнопортят все самые гениальные вещи. Как всегда, почти на полчаса звонила его родители, несколько раз заходили за чем-то соседи, и некуда было бежать от этой непонятно зачем взявшейся суеты. А погода на улице была такая, что хотелось просто выйти и гулять, гулять, гулять…
 
Гулять одной не хотелось. Гулять с Сергеем было невозможно. Очень скоро после того, как мы стали жить вместе, он мне объяснил, что гулять не любит совсем и не понимает людей, которые тратят на это по несколько часов в день своей жизни. Путешествий, кстати, он тоже не понимал, считая, что все самое интересное, заключается у человека внутри.
 
Надо сказать, что и до этого я не была особой святошей. Каждый раз, возвращаясь с работы, заглядывала со своим бывшим мужем в кафе. По иронии судьбы ему тоже не удавалось гулять со своею новой подругой. Она преподавала в одном из серьезных московских вузов, а после лекций усталая, тут же возвращалась домой. Прекрасно зная, что наши вторые половины не бывали в центре лет десять, мы, ничуть не скрываясь, разгуливали по Старому Арбату, проходили по Кремлевской набережной и Александровскому саду, а иногда заглядывали в экзотические подвалы и чердаки, в которых так можно стало устраивать художественные и артистические салоны.
В один из таких вечеров, неожиданно понимая, что Сергей не вспоминал обо мне почти сутки, я решила ему изменить. Увы, дожив до 26-ти с лишним лет, я еще не разу не испытала подобной страсти.
 

5.

Греха от измены я не почувствовала (ведь это был мой бывший муж). И даже странным было, чтои ранее не помышляла об этом. Он тоже отнесся к вдруг случившейся близости легко и спокойно. И даже в интонации наших голосов, даже в сближении рук ничего не изменилось. Как были мы, так и остались друзьями.
Второй вопрос, который меня интересовал: а чувствуют ли вообще измену мужчины?..
 
Пианист берет еще одни ноты с рояля. Играет мазурку. Через несколько минут неожиданно рвет ноты и уходит.
 
Сергей ждал меня на станции в центре зала. Какой-то особенно взъерошенный и весь в черном, с измученным и искаженным лицом.
- Что ты так поздно? – впервые за полгода заметил он. – Почему я в такое время встречать тебя должен?
- Не хочешь – не встречай! – отрешенно ответила я, а про себя подумала: - «Не может ведь он знать, почему я так поздно?».
Сергей приоткрыл дверь в квартиру и уже с порога меня поразила непривычность обстановки нашего дома: не было дыма, который обычно носился над комнатой клубами, не было груды обуви, которая встречала нас в маленькой и вот уже год находящейся на стадии ремонта прихожей. В квартире тоже царила какая-то непривычная и напрягающая мой слух тишина. Я внутренне сжалась, в недоумении рассуждая, что будет. С полки на кровать упал том«Мертвых душ». Невольно я рассмеялась («ведь «мертвые души» - это мы), а Сергей, к удивлению моему ничего не включая и никому не звоня, лег в кровать, до головы укрывшись красным из страусовых перышек одеялом.
- Что-то случилось? - спросила я.
- Нет. У меня все хорошо. – спокойным и почти не своим голосом ответил Сережа.
- «Неужели он знает?.. Но ведь не от кого было узнать, ни в поведении моем, ни в отношении ничего не изменилось?!.» - про себя рассуждала я, устроившись рядом.
И тут, точно отвечая на мой вопрос, Сергей сказал:
- Мужчина всегда чувствует, когда его женщина была с другим.
К стыду моему, мой спортивный интерес продолжался. С трудом сдерживая вопрос «Почему?» я спросила:
- Это ты обо мне?
- А о ком же? – рассмеялся Сергей.
Не помню, хватило ли у меня смелости хоть что-то ответить, но отчетливо помню еще более поразившие меня слова:
- Ладно, спи давай!.. Мне завтра вставать рано!
Говорили ли мы в этот вечер о чем-то еще, уже не помню, а помню только большую, темную, и уже не встревоженную, а умиротворенную тишину.
 
Свет в зале тушится. Актриса в кадре сидит на окне, читает

 

Настанет день, опять начнем сначала

Беззубую картину бытия,

А ты все хочешь, чтобы я молчала

Или твердила только, что твоя.

 

Или еще пленительней: «На веки!

Не размыкая ни сердец, ни рук».

Беда лишь в том, что страсти в человеке

Родятся сами и уходят вдруг.

 

И оттого, не будем лгать напрасно.

Есть жизнь одна, а в ней есть жизней - сто.

У нас мгновенье есть. Оно прекрасно.

А что за ним, не ведает никто.

 
В последние два месяца мы почти не разговаривали, каждый жил своей жизнью, никто и ничего ни у кого не спрашивал, ничем не интересовался.
Звонки друг другу касались только хозяйственных вещей. Разговоры выглядели так:
- Поставь чайник!
- Уже.
- Где ты собираешься работать? На кухне? Тогда я пристроюсь в комнате.
- Ты не знаешь, где находится губка для белых ботинок?
 
В тот момент я начала преподавать в одном из московских вузов и каждый день проверяла тексты, которые присылали ни очень-то радушные ученики. Не смотря на странность и явную охложденность наших отношений, однажды на выходных Сергей своими руками сделал мне стол, за которым я могла бы работать. Стол был очень похож на барную стойку, длинный, высокий, припаянный к стене, со столешницей из серого камня, а прямо над ним во всю длину шло зеркало в и металлической раме.
Правда, по иронии судьбы уже через неделю за столом этим работал он. Я же по привычке своей работала на ноутбуке в кровати, хотя именно из-за неудобства такой работы ранее у нас не раз происходили ссоры.
Музыки в квартире уже не звучало. Сергей слушал ее в наушниках. Дыма не было тоже. Курить он ходил к соседям, чтоб совершить законный творческий перерыв. И порой часами в квартире раздавалось лишь цоканье двух клавиатур: моей - ровное и надрывистое, и его - то разъярённое, то неуверенное и доходящее до одного удара в минуту.
 

На экране появляются белые птицы, крылья, серое небо, музыкант снова берет ноты, играет что-нибудь из Гайдна или Бетховена. Свет в зале гаснет. Актриса остается в темноте.

 

Однажды накопившееся между нами молчание лопнуло, точно неуемно натянутая струна. Никогда не подозревала, что Сергей мог знать столько ругательств, никогда бы ни подумала - что столько их знаю сама. А началось все с того, что с полки просто упал цветок. Его листья и корни рассыпались по красному, как кровь,Каролину. Земля же разметалась по подоконникам и по только что застеленных шелковым простыням, осела на подсвечниках, которые обрамляли тяжелый альков кровати.
Мне не хочется рассказывать вам здесь про все те глупости, которые случились между нами тогда. Результат был лишь в том, что я зашвырнула в стену вазу, привезенную с каких-то важных раскопок, осколкиее угодили в самое дорогое, что только могло быть для Сережи в этой квартире, фотографию мамы. Он поднял на меня руку, и я чудом выскочила за дверь.
 
Первые два часагуляла по городу, засыпанному белым, пушистым, только что выпавшим снегом. И было непонятно, зачем внутри так грязно, черно, когда вокруг все так до незабываемости красиво.
Потом поехала к подруге, навсегда решив, что не вернусь к Сереже, что бы он после не делал и чтобы не говорил.
 
Музыкант, захлопнув крышку рояля, уходит .
 

6.

Актриса в кадре читает. Ветер развивает ее длинные, черные волосы. На руке ее старинные. Английские часы, на часах нет циферблата.

 

Мой светлый друг, мой тайный брат,

прости, я без тебя осталась.

Кто виноват, не виноват -

судьба еще не разобралась.

 

Судьба натешилась, и вот:

бежит река, стоит церквушка.

здесь без тебя который год

в лесу аукает кукушка.

 

Здесь без тебя в который год

то плачу, то переживаю.

Взойдя на белый теплоход,

под вечер дом твой проплываю.

 

На строгий лик его смотрю:

здесь столько-столько раньше было!

Теперь с тобою говорю:

«Прости, что я недолюбила!»

 

Теперь с тобою говорю

(и пусть ты даже не услышишь),

что возвращаюсь к февралю,

где звон метелизвонче-тише,

 

чем наши вечные слова;

где от снегов теплеют взгляды.

Прости меня, что я жива,

что мне идти к тебе не надо

 

ни в утренний, ни в поздний час,

что нас так грозно сшибло время.

Ты там с родителями всеми!

Я - здесь. Без нас.

 

На экране снова появляются кресты, заброшенные могилы.

Музыкант снова выходит в черном. Выносит таз с водой, моет актрисе руки и ноги.

 
Покидая просторы Николо-Архангельского кладбище, я даже не смела взглянуть хоть кому-то в глаза; его отцу, деду… Все утро до этого мне снилось, что надо мной несутся белые птицы, Они опускаются, трогают меня крыльями и снова летят… Люди, которые провожали Сергея, напоминали мне этих птиц. Я от них отмахивалась, а они пытались меня обнять. Я их боялась, а они просто ходили рядом.
Когда я забирала вещи из квартиры Сережи, забирала тайком, боясь, что убьет скорей, чем отпустит. И уже потом, когда мы обсуждали все случившееся по телефону, он уверял, что никогда бы не сделал мне ничего плохого.
А я вот никогда быне подумала, что вот так придется нам сюда прогуляться. Наше первое несостоявшееся свидание-экзотик.
 
Черные, точеные ветви свисали над моей головой, переплетаясь, точно протянутые друг другу ноги и руки. А на улице стоял такой несусветный мороз, который был в нашу первую двухгодичной давности зиму.
На кого ты нас покинул
Отчего недвижен стал
Кто тебя нам с неба скинул
Тот тебя же и забрал.
Раздавался издали голос деда Сережи, почему-то решившего спеть над засыпанной и уже оставляемой всеми могилой странного вида частушки. «К матушке ушел. К матушке…» – раздавался голос сережиной бабушки.
К моей величайшей досаде у единственного выхода с кладбища я встретила сережиных друзей, которые, как и я, не собирались ехать далее на поминки. В глазах их сияло одно: пытающееся прикрыться страданием любопытство.
 
Музыкант, вытерев актрисе руки и ноги и взяв таз, уходит.
На экране – трепещущая бабочка
 
- «Я слышал его еще вечером, накануне…» – не успев завести машину, начал рассказывать его друг. – «Все, как всегда. Договаривались, чтобы поехать утром, посмотреть материалы, узнавали цены. В девять утра хотели».
Зачем-то включившая легкую, романтическую музыку его жена говорила:
- «Никогда бы не подумала, что именно с ним такое может случиться. Помню, мы все с Валерием беспокоимся что-то, жалуемся; то денег нет, то с родителями проблема. А к Сергею придешь, и легко. Рассудительный такой был, спокойный…»
- Даже умирал когда, и то о родителях позаботился. Все документы аккуратно собрал, на кровать положил. Я когда ему перед выходом позвонил, отец трубку взял. Они сразу же, как брат письмо получил, к нему вдвоем и приехали.
- На дверях в подъезде написал, что повесился, чтоб не висеть долго.
От отца Сергея я знала, что единственной к ним просьбой в его письме было позвать меня на похороны и обязательно добиться, чтобы пришла.
 

На экране снова появляются белые птицы, слышен шелест крыльев, далекие гудки поезда, звук заводящегося мотора машины

 
Мой внутренний монолог был прост: «Пусть и таким образом, но он заставил меня к себе приехать. Уже в новогоднюю ночь знал... Так почему же не 13-го, а 17-го числа?.. 13-го интереснее, ярче… Ждал холода, такого же холода, как тогда…»
 
В глазах его друзей я читала вопрос, который и интересовал их в этот момент больше всего, а вовсе не желание поскорбеть о любимом друге: «Что чувствует женщина, из-за которой мужчина покончил жизнь самоубийством?» .
Теперь, спустя годы, могу сказать только одно: любить эта женщина больше не может. И не может стать хотя бы на мгновение такой, которой была.
 
Музыкант снова выходит в белом. Играет Моцарта
 
Прошел год, два… Каждую ночь мне казалось, что вот откроется дверь, он войдет… Я знала, что я ему скажу. Знала, что он поймет, что не будет злости. Поймет, что я заигралась и что не каждый выдержит такую игру.
 

Видеоряд исчезает

Эпилог

 
Сегодня вечером я поехала к тебе, потому что не могла не ехать. По дороге мне попадались странные люди. Мужчина, у которого я спросила дорогу безумно посмотрел на меня и сказал:
«Вот!.. Прямо!.. Только никуда не сворачивайте!.. Слышите!.. Никуда не сворачивайте!..», - а потом стоял и глядел мне вслед, чтобы я никуда не свернула.
Я специально свернула.
Идущая мимо меня женщина вдруг сама решила со мной говорить:
- Сегодня холодно!..
- Да вроде не очень!..
- Нет, очень холодно!.. Ничего, что я так быстро иду?..
Я поняла, что мы шли так вместе уже минут пять. И увидев на повороте белую церковь, резко повернула к твоему дому. Кажется, она была удивлена и даже раздосадована моим поступком.
 
Белое окно церкви заколочено гвоздями. Колокольня пуста. На ограде два пестрых венка цветов. За оградой река, на другом берегу видны мутные очертания Коломенского. Ветер, копошащий ветви деревьев, бросает их в ночь. В окне твоей комнаты –свет. На дворе 22-30, 17-е февраля 2017-го года. Ровно десять лет, как я вошла в этот дом впервые. Играет музыка. Это из твоей комнаты… Кто-то вновь играет там на рояле... В лужи падает свет... Я сажусь на скамейку и пытаюсь отгадать: что же?.. Моцарт… Конечно же Моцарт… Полет ангелов... Лакримоза…
Я хочу проснуться и представить, что это сон. А может, вся моя жизнь - это сон. Сон, от которого я не могу очнуться.
 

Музыкант играет современный джазовый танец. Красный свет в зале. Актриса танцует. Танец становится, все жестче, все экспрессивнее. Дойдя до накала, из кармана достает нож и прокалывает себе грудь, падает, истекая кровью.

Музыкант, доиграв танец, накрывает тело черной простыней. Уходит.

Занавес.

Уже в записи звучит песня «Город, в котором бродит желтый рассвет», уже по занавесу летят белые птицы.