Циклы

В МОСКВЕ

В МОСКВЕ

В Москве

В этом городе,
обрученном
с самим собой,
пьющем колу и спрайт,
ближе к ночи — адреналин,
я запуталась в прах
со своей судьбой
среди сотен голов,
животов и спин!
Я лечу по бульварам,
гоню авто.
Дикой кажется
зелень земных широт.
Понимаю буквально —
творю не то!
И живу,
как на выдох —
наоборот.

В этом городе боль
от людских измен,
и не чувствуешь даже,
как воду пьешь.
В этом городе все
отдаешь взамен
лишь за то,
что ты попросту
в нем живешь.

И какая любовь?!
И покой
какой?!
Если вдруг научилась
ходить, смеясь,
мимо тех, кто с протянутою рукой
не от лени своей,
от несчастья — в грязь.

И какой тут поэт —
если даже кровь
и детей на снегу —
как обычный хлам!
Нас уже трепетать
не заставит вновь
никакой там Париж,
никакой Потсдам.

А ты смотришь уверенно и легко,
потому что мы оба с тобой
мертвы!
И, хоть будет Москва
от нас далеко,
но останемся жертвами
мы
Москвы.

На Тверском

С Кавказа к нам катится лето.
В окне на Тверском белый дым.
Мне профиль родного поэта
не кажется больше родным.

Глядит он с портрета весь в белом,
тараня лица белизной.
Как много он в жизни наделал,
своей быстротечной, земной.

А помнят - всего «Незнакомку»…
«Двенадцать» - тугое литье…
И слог его строгий и тонкий,
как жен половецких шитье.

Гляжу я с утра на поэта
и кажется мне, ни к чему
ни двор за решеткой, ни лето,
что к дому бредет моему.

Какое просторное нечто -
его на портрете глаза.
Мне кажется жизнь бесконечной,
раз эти глаза - образа.

Я шума не слышу с Тверского.
Весь мир затихает в окне.
И, точно еще до раскола,
Москва оживает во мне:

домишки в старинной оправе,
внизу, на бульваре, коза,
воротца блестят образами
и хлещет берез бирюза.

Во мне пробуждается эхом
весь ворох случившихся дней.
Поэт наблюдает со смехом
за странностью дикой моей.

Его я закрою руками,
но, жаль, не увидит никто,
как вдруг оживают здесь сами
с портретов — поэты — в пальто.

И дом проходя этот низкий,
c Тверского
никто не поймет,
никто не заметит,
как близко
здесь таинство в доме
живет,

что манят прохладные стены,
в чугунной оградке скользя!
В несменных —
в них есть перемены,
а значит — иначе
нельзя!

* * *

И не на кого опереться,
и не о чем поговорить!
Свое измученное сердце
могу любому подарить!

С утра шатаюсь по бульварам.
Мне больно от начала дня!
Я отдала бы сердце даром,
как ты толпе отдал меня.

В полузастывшем Камергерском,
на полусумрачной Тверской
я выбросить хотела б сердце
в контейнер мусорный, пустой!

Но тащится, родное, рядом
и так тоскливо говорит:
«Прошу, любимая, не надо!
Не я болю — душа болит!»

Какие милые словечки:
«душа» и «сердце» — смех и дрожь!
Сиреневые человечки…
Древнеязыческая ложь…

* * *

Приду на Патриаршие,
в руках блокнот крутя.
Начну стихи вынашивать,
как бледное дитя.

Потом пущу их ножками
по гулкой мостовой
гулять с детьми и кошками
вдоль глади вековой.

Старый дуб

Старый дуб помнит песенку эту,
что мы пели на пыльном Тверском.
Город плыл в ожиданьи рассвета
Серебрящимся, серым куском.

И влетали в него самолеты,
и въезжали в него поезда,
шли в него человечие роты -
привносили свои города.

В это время над миром летели
тройка ангелов, двойка чертей.
И они в этот город хотели
вселить близких по духу людей.

И они в этот город хотели
к струнам башен его снизойти,
что в кремлевские синие ели
с неба спелые души снести.

В это время бульварная стройка
разносила рычанье и мат.
И на самой культурной помойке,
рылось стадо культурных крысят.

В это время гроза начиналась
(только песенка наша неслась.),
а у дуба - душа разрывалась
и корявая ветка тряслась.

Повод к дубьей тоске неизвестен.
Может вспомнил он те времена,
когда много признаний и песен
сохраняла в себе тишина,

когда мир по созвучиям оным
развивался… И вязы цвели…
Когда плакал здесь Пушкин
влюбленный, восхищенный
своей Натали.

* * *

Мне точно разорвали пуповину
с моею тайной матерью - Москвой.
Любимые бульвары - нелюбимы,
и дом мой - будто попросту не мой.

Молчат-трещат несносные проспекты,
и Воробьёвы навивают сон.
Мои неоспоримые аспекты
отныне спорны. И со всех сторон.

Не выношу полночный лязг трамваев,
глухую лживость древних позолот.
Я только в отделенье оживаю,
а вместе с ними все во мне умрет!

И как червонный камень всех надгробий,
окрашенный в притворно-белый цвет,
в моей Москве живут другие боги,
а Бога милосердного в ней нет.

И Вы себе не смеете признаться,
что с каждым годом будете мертвей
в том городе, в котором так боятся
вполне простых, естественных людей,

в том городе, в котором восхищенье
лишь к мертвечине, джинсам и авто,
в котором Бог, как будто приведенье,
бредет ночами и творит не то,

где изо всех окошек неоткрытых,
из всех закрытых наглухо дверей
так много смотрит кем-то душ убитых,
как над домами светит фонарей,

где все черно, что было раньше белым -
все белое, что черным там звалось.
Мне этот город бьет по самым нервам,
ночами жжет до криков и до слез!

Мне этот город - никуда не деться -
как чаша потускневшего вина!
В его вине давно погрязло сердце
и заполняет тело тишина.

Автор: Александра Ирбе

2009 - 2013 гг.

» К общему списку
» На отдельной странице


В. Ч.

Опять с тобой неуловимо,
неумолимо, беспробудно
идем навстречу и незримо
расходимся.
Нам стало трудно.
Нам стало тесно, беспокойно,
нам стало сужено и свято
вот так и разойтись спокойно
по нам указанным палатам.
Тебе – безумцев и скитальцев,
а мне – актрисок и певичек.
И нету музыки на пальцах,
и, как не странно, нету спичек.

Здесь все фальшиво и банально.
Здесь все бездушно и безбожно.
Безлико и провинциально,
непоправимо, невозможно.

* * *

Вчера еще,
казалось, будет чудо!
Московский вечер
темными кругами
спускался с неба.
Мытая посуда
на двух столах
сияла жемчугами.

И ты смотрел
задумчиво и просто,
и ничего не пелось,
не писалось.
Затем, что в нашем
доме
были звезды,
которых больше в мире
не осталось.

* * *

Любовь к тебе останется в стихах
и потому она живет повечно.
Не то, что наше тело человечье,
и нам самим внушающее страх.

Не разберешь, где плоть, а где душа,
и ничего по сути не исправишь,
и только дверь незапертой оставишь,
когда из дому выйдешь не спеша.

...Бродить по неизведанным мирам,
которые достанутся не нам.

* * *

Нам с тобою дарована вечность,
неземные даны города.
Ни к чему нам года человечьи,
беспокойные эти года.

Дже если остынем от боли,
даже если утонем в снегу,
нам с тобою даровано море
на другом неземном берегу

* * *

Настанет день, опять начнем сначала
беззубую картину бытия,
а ты все хочешь, чтобы я молчала
или твердила только, что твоя.

Или еще пленительней: "На веки!
Не размыкая ни колен, ни рук".
Беда лишь в том, что страсти в человеке
родятся сами и уходят вдруг.

И потому не станем лгать напрасно!
Пусть жизнь одна, но в жизни жизней - сто.
У нас мгновенье есть.
Оно прекрасно!
А что за ним?..
Не ведает никто.

Автор: Александра Ирбе

2004 - 2009 гг.

» К общему списку
» На отдельной странице


ВИДЕНИЯ МАРГАРИТЫ

ВИДЕНИЯ МАРГАРИТЫ

Видения Маргариты

Когда душа, уставшая любить,
с земного пьедестала соступает,
она парит, она еще не знает,
что значит верить, помнить: и забыть

о том, как в полночь синие огни -
его глаза в моих глазах сияли,
И клетки тела мерно засыпали,
едва еще успевшие остыть.

Он был мне Принц, и Нищий, и Король,
и тихий Мастер в комнате угрюмой,
и ни о чем он в сущности не думал,
обняв меня упрямою рукой.

А на руке - прожилки (ярок свет)
как реки и озера растекались,
И мы вдвоем над комнатой качались,
как будто бы за нами Мирра нет.
А после, погружаясь в тишину,
неслись по звездам до погостов белых,
и губы вдруг раскрытые несмело
в губах других тревожили весну.

Пробило полночь, и открылся бал,
и Мастер на балу меня ласкал
в фонтанах белых, в ваннах из вина,
и нам опять светила тишина.

И он спросил: "А любишь ли?"
- "Люблю.
Как жизнь свою и как печаль свою".
... И было так до первых петухов,
до первого прощения грехов,
до скукой растревоженного дня,
в котором больше не было меня.
В котором
больше не было
меня.

* * *

В нашем доме нет воды и хлеба
(Но не в том твоя совсем вина),
Только позолоченное небо
в васильковой скатерти окна.

Только позолоченное небо
растеклось как тоненький хрусталь.
Не хватает в доме только хлеба,
да воды. Но этого не жаль.

Есть зато рептилии и кошки,
есть зато кифара и стихи,
лютни и веселые гармошки,
а еще две ложечки тоски.

Приходите ж люди, полюбуйтесь,
как живу я в доме из небес!
Полюбуйтесь, да и расцелуйтесь,
пока он и вовсе не исчез.


* * *

В нашем доме зима не бывает зимой,
В нашем доме простор и прохлада.
Пахнет розовый кофе хурмой и халвой,
а еще тенью дикого сада.

На подушках узоры пернастых цветов
и лилейно дрожат занавески.
И с простуженных строчек вчерашних стихов
смотрят звезды игриво и дерзко.

Мы у трав и цветов, у морей на краю,
нас качает тепло и прохлада,
И нечаянно просится слово "Люблю",
и нечаянно, следом, "Не надо".

Напутствие

А ты меня покачивай,
руками обволакивай,
туманами осенними,
морозами трескучими.
Неси меня под звездами,
неси меня под тучами.
Углы мои все стачивай
ухабами и кручами,

чтоб стала я, как стеклышко,
прозрачная и светлая,
не львица, а лебедушка,
твоя весна заветная,

чтоб стала я прекрасною
Еленой из Елен,
прекрасною и ясною
в твой угодила плен,

во всем тебе покаялась
и в этом-то плену,
чтоб слишком-то не маялась
и не вела войну.


* * *

Ты у меня единственный на свете,
Такой любимый, что не смогут вспомнить,
чтоб кто-нибудь кого-то так любил.
Ты у меня и дождь, и зной, и ветер,
и, как еще, наверное, заметил,
дистанция, что выбила из сил.

Ты у меня огонь, пусть не высокий,
но впрок дающий света и тепла,
и гордый муж, и отрок одинокий,
с которым я и вовсе не жила.

Не знала!... И заглядывая снова,
в глаза твои, что в омуты, смеюсь,
что я тебя незнамного такого
люблю, жалею, знаю и боюсь.

Автор: Александра Ирбе

» К общему списку
» На отдельной странице


ВОСЬМИСТИШИЯ

ВОСЬМИСТИШИЯ

1.

А я живу, не ведая тревоги.
на вовсе неизвестной полосе.
В мой светлый дом вселились только Боги,
дыханье звезд и птицы на листе.

И не идут сюда ничьи дороги,
и не стоят в округе города.
В мой светлый дом вселились только Боги,
а мир исчез неведомо куда.

2.

Не снится даже озеро
и черная вода,
В прожилках рыжей осени
гуляют города.

И раздается песенка
и песенный мотив:
"Нам жить, нам жить так весело,
едва глаза закрыв".

3.

Брось в меня камень,
и он упадет в пустоту.
Отзвука даже и всхлипа
в душе не услышишь.

Вот интересно,
а что ты об этом напишешь?!.
Брось в меня камень,
и он упадет в пустоту.

4.

Все в мире смутно, все предрешено:
кого и как любить и с кем расстаться.
И жить ли жизнью или так скитаться
по площадям, трамваям и кино.

Но если даже с суженым темно
и даже в доме нет родном приюта,
то значит — это надобно кому-то
или кому-то просто не дано

5.

В ладони твои
опускаюсь, как в воду.
Холодно...
Вырваться не могу!

А кто-то по радио
вещает погоду,
точно нахлестывает
беду.

6.

И это жизнь, которая давно
не манит, не печалит, не калечит,
в которой ни тревожно, ни темно,
лишь время серым войлоком на плечи.

затягивая вкривь, наискосок...
В ночи дрожат холодные ресницы.
И вот он наступает, наш итог.
И снова жизнь, которая все снится.

7.

Еще вчера, казалось, будет чудо.
Московский вечер темными кругами
спускался с неба.
Мытая посуда
на двух столах сияла жемчугами.

И ты смотрел задумчиво и просто,
и ничего не пелось, не писалось.
Затем, что в нашем доме были звезды,
которых больше в мире не осталось.

8.

А может правда в том,
что нет любви.
И жизни нет.
Есть только очертанья
того,
что нам привиделось
во сне.

И мы летим
в беззвучной тишине.
В незаполнимой
пропасти
молчанья.

Автор: Александра Ирбе

2003 - 2007 гг.

» К общему списку
» На отдельной странице


ДОМУ

ДОМУ

1.
Меня пленило облако покоя

Меня пленило облако покоя
такой неотвратимой высоты,
что кажется - дом несся над рекою
а в этом доме были я
и ты,
что все вокруг кружилось и смеялось -
но только называлось тишиной.
И я одна над миром оставалась -
но ты над миром тоже был со мной.

А дом?.. А дом?.. Он две руки подставил -
две комнаты, чтоб я за них взялась.
Он тоже улыбался и лукавил,
и несся вдоль сугробиков, смеясь,
и вдоль змеи - во льду затихшей речки,
от всяческих раскаяний и бед,
а на его заснеженном крылечке
виднелись твой и мой застывший след.

Дом был в восторге, что к нему явились,
что так, с лихвой, в нем огоньки зажглись,
что удивившись, так в него влюбились,
в его покой и отчаянье и жизнь,

что даже книги серые на полке,
что даже гулкий звон усталых стен
рождали неожиданно и колко
неведомое чувство перемен.

И радостно мне жить в ожившем доме,
лишь прыткости его страшась слегка,
под звоны ветра покориться дреме
и твоему: "Ну ты поспи, пока!"

…Пока-пока по миру дом летает
и нет предела звучной тишине,
пока на кухне чайник остывает,
но - остывая - помнит обо мне.

2.
Коммуналка

Я хожу с потускневшим лицом,
потому что живу с подлецом.

Нет, ни с мужем, ни с черствым отцом,
а с соседом в лихой коммуналке;
в сером доме с шикарным крыльцом
и с помойкой в готической арке.

Говорят: «Коммуналка мертва!».
Только лживы такие слова!

В нашем доме, как будто в Содоме,
все живет,
светлых радостей кроме.
Бесконечные крутятся страсти:
зависть, злоба, желание власти.
За кастрюли воюем на печке,
бестолковые мы
человечки.

Мой сосед - алкоголик и бабник:
если что-то случится – дерябнет,
если кто-то ему что-то скажет -
кулаком со всей одури вмажет.

И соседка – пропойца и шлюха -
все к дверям прижимается ухом.
Нет... Она-то ни с кем не скандалит.
Суп под утро в половнике варит.
Просыпается с ликом мегеры,
если кончились все кавалеры.

А за стенкой хирурги лепечут,
что всю жизнь этих идолов лечат...
Дома,.. в морге – все схожие морды.
Наша жизнь – клокотанье аорты.
Мировые решаем задачи:
кто на что сколотил себе дачу,
кто ведро своровал, кто пеленку,
кто дал водки грудному ребенку.

А хирург год двадцатый мечтает:
«Коммуналки Господь расселяет!»

Уже выросли дочки и внучки,
поколенье четвертое кошек,
а в сознанье его хоть бы тучка,
хоть сомненья мельчайший горошек?!

Свято верит в чудесное "завтра"...
Только жаль: я не верю нисколько
и под строчки бездушного Сартра
в третий день наблюдаю попойку.

В нашем доме с шикарным крыльцом
ходят все с посеревшим лицом.

3.
Переезд

Переезжают заполночь соседи,
навеки покидая старый дом.
И старый дом,
как будто в час последний,
дубовой дверью хлопает с трудом.

Молчит окно,
покрывшись сонным мраком,
и люстра в поседевшем хрустале.
И уезжают люди виновато
на встречу новой жизни и земле.

С соседями не стану я прощаться:
увозят память, прошлое кляня,
но начинает дом меня бояться,
и начинает слушаться меня.

Фургон отъехал.
Собирают вещи
еще с помойки нищие в ночи.
И смотрит вдаль - почти по-человечьи -
чердак-труба - остаток от печи.

Но там, вдали, виднеется иное.
И слава богу, что не сносят дом;
К нему машины черною стеною
спешат в ночи - мигают за окном.

И новые уже владельцы просят
рабочих старый дом пообновить.
Мешки с цементом, ведра с краской вносят.
И дом опять предполагает жить.

Как жаль: дома и люди так не схожи.
(С полсотни лет - а с чистого листа.)
И прежние не смогут люди тоже
начать жизнь там, где пала пустота.

С соседями не стану я прощаться,
но каюсь: я питаю зависть к ним,
что так легко умеют расставаться
с неповторимым прожитым своим!

4.
Пращур

На станции,
где свет давно погас,
где поезда
и лошади не ходят,
дом пращура ещё встречает нас,
глазницами в ночи пустынной водит.

Он был вокзалом, детским садом был,
а раньше - в допотопную эпоху -
в нем пращур мой винца попить любил,
а за винцом и каялся, и охал.

В чем каялся?.. Теперь уж не поймем.
О совести его давно забыли,
а вот, что дом построили при нем,
что табуны рысцов и русских были,

то помнят все из рода моего
и каждый год печально приглашают:
«Поедем, дескать, навестим его,
пока о нем ещё в округе
знают»
____

Так велика же память у сельчан?!
Домишка три от прежнего посёлка,
каскад берез да кладбища курган,
на месте магазина – сруб-плетенка,

но крепко помнят: застрелился дед,
мой пращур и строитель дома то бишь,
когда увел табун не раб-сосед,
а те, кого кнутом не остановишь

и револьвером тоже не возьмешь,
красногвардейцы - смелая бригада.
В тот день по дому пробегала дрожь,
а из людской кричали вслед: «Не надо!..
Куда ведете?.. Нас прокормит кто ж?»

Лошадкам сена выдали в запас,
бока и морды тряпкой натирали,
и лошади себя
в столь страшный час
важнейшими на свете ощущали.
____

За домом, что когда-то был вокзалом
и детским садом, и именьем был,
всю ночь моя прабабушка лежала,
когда прадед на небо уходил.

Из револьвера застрелился вскоре,
как увели с крыльца его табун:
не выносил ни слабости - ни горя,
ни клокотанья в сердце ржавых струн.
____

На станции, где свет давно погас,
где колея, поросшая травой,
я знаю, в летний час и в зимний час
по шпалам бродит гордый прадед мой.

Он круче дома на земле стоит,
пусть столько лет в аду или в раю,
и дом, быть может, вскорости сгорит,
но только он останется в строю.

И будет жить, как эти дерева,
что смотрят в небо –
хоть за веком век - ,
а все под ними теплится трава,
а все их ветви радует рассвет.

Но час придет - и возродится дом
на месте том,
где голых ставен стук.
И станет прадед ангелом при нем.
Так разомкнется и замкнется круг.

Автор: Александра Ирбе

2014 - 2015 гг.

» К общему списку
» На отдельной странице


ДРУГУ

ДРУГУ

Другу

Нынче простимся… Хватит писать стихи,
жизнь превращая в злостный, тоскливый бред.
Только прошу: не трогай моей руки.
Только прошу: не трогай моих побед.

Больно, когда, в переулках твоих бредя,
знаю - увидимся, знаю - прощенья нет
в том, что всего лишь другом люблю тебя,
не отдавая
прежней любви в ответ.

Все понимаю…
Нынче пойму без слов…
Мир Дон-Жуана… Дружба - постыдный бред.
Холодно стало от редких твоих звонков.
И тяжело
от нещадных твоих побед.

Знаю, не встретимся… Взгляды опустим вниз…
В тех переулках – церковь, да без креста.
…Вот и остался в прошлом
мой нежных принц.
Вот и настала полная немота.


О ДРУГЕ

Мне легче думать,
если друг не прав,
что с ним теперь неладное случилось:
душа замерзла - сердце притомилось,
почти безмолвным
и пустынным
став
от быта,
от иных досужих дел.

Мне больно, если друг мой поглядел
холодным взглядом,
будто он привык,
что вечно легок и течет родник
нам отведенных небом
лет и дней.

Мне тяжело от синих тех огней,
которые горят в моем окне,
горят всю ночь, не зная обо мне.

Пускай кричат: «Он груб, он зол, он сер!..
Он ничего по жизни не успел!..»
Я буду верить из последних сил:
в его пути
всего лишь остановка:
устал, притих, задумался неловко,
но он себя до срока не сносил.

Пускай он ошибается теперь!
Пусть сплетничает, лжёт, глядит жестоко…
Но вновь придет – ему открою дверь!
Мне без него темно...
Мне – одиноко!


* * *

Тише, друг мой, пожалуйста, тише…
Белая заводь снега плывёт с твоих век.
Ты – человек,
который стремительней дышит,
чем завещал наш проданный к черту
век.

Знаешь, когда бы меня в небеса позвали,
лишь об усталых смогла бы Его просить...
Друг мой чудесный, сегодня нужны скрижали,
чтобы старинное, вечное изучить.

Знаю: не веришь, что гордо и перед Богом
все бы простила тебе и ушедшим всем.
Просто друзей на земле так безумно много!
А остановишься, взглянешь - и нет совсем.

Друг мой единственный, что мне сказать, что сделать,
чтобы холодным, чтоб лживым, как все, не стал.
Белую робу, что саван с утра надела,
чтоб ты себя в непутевой во мне узнал.

Знаю, напрасно... Все в жизни решают сроки...
Сердце заместо крови сковала медь.
Время – дыра, провал... И бессильны строки,
если душа устала летать и петь.

Друг мой единственный, все же кричу и спорю.
пусть и услышишь меня через сотни лет.
Друга терять – это, знаешь, большое горе,
может, такое, что горще его и нет.

Друг мой, прости,
я не знаю, что нынче сделать?..
Все, что могла... Но бессильна ажурь строки.
Да, ты уходишь - уходишь уже не первым.
Плещутся в небе и звезды, и светляки.

Выпита чаша... В ней много родных и юных...
Ты - из последних... Тем паче теперь грущу.
Сказка проходит - но дай мне её придумать.
Время проходит - я этого не хочу.

Автор: Александра Ирбе

» К общему списку
» На отдельной странице


ИЗ РЕЧИ К БОГУ

1.

Я долго вырваться пыталась
из рук твоих:
неслась, болела, спотыкалась
о белый стих.
Меняла горы, междуречья,
друзей, родных,
искала счастье человечье
среди земных
желаний, взлетов, вдохновений…
Нашла – тебя.
И ты лишил меня волнений,
лишил
себя!

2.

Я – каменная, серая стена.
Во мне теперь покой и тишина,
и только ветер вдоль седых гардин
свирепствует и властвует один.

А раньше здесь в тени была кровать:
на ней могли любовники лежать.
а раньше здесь у лесенки, в углу,
мой сын сидел, накручивал юлу.

А раньше вдоль гостиной был ковер.
На нем с друзьями обсуждали вздор.
И даже напивались до пьяна,
затем что все несли с собой вина.

И было в доме шумно и светло...
Но только мать вздыхала тяжело,
И от всего укутавшись в халат,
бросала на гостей унылый взгляд
брела к себе, ложилась на кровать,
давление пыталась измерять,
а про себя молилась "Помоги
от этих встреч, Господь, убереги!"

Господь не поленился, уберет.
Теперь никто не ступит на порог.
Есть только злая, серая стена,
а за стеной - покой
и тишина.

3

Господи,
помоги вырваться из рук твоих,
дай мне жить
просто и вдохновенно!

Оставь меня во вселенной
одну,
как недописанный стих.

Я не удалась,
как твое творенье,
Господи.

Автор: Александра Ирбе

2006 - 2007 гг.

» К общему списку
» На отдельной странице


КАВКАЗСКИЕ ГОРЫ

КАВКАЗСКИЕ ГОРЫ

МАХАЧКАЛА

1

Где город спит,
там ночью нет покоя.
Призыв к молитве
предвещает смерть.
Поет имам
с неистовой тоскою.
Поет он так, что хочется реветь.

Но отчего объятый морем город,
украшенный обилием садов,
так чутко спит, а в нем гуляет холод
совсем других, нездешних городов?

И горький привкус дареной свободы,
и злая тень живущей здесь войны
терзают нежно-каменные воды
и улочки пустой Махачкалы.

Что нужно этим трепетным народам,Ц
столь преданным Аллаху и судьбе,
что, убивая всех вождей народа,
они так в этом преданны
себе.

2

Прогретый южным солнцем Дагестан
покоится за сонными горами.
И только к ночи страждущий имам
поет аит над вздорными домами.

Призыв к намазу, что призыв к войне.
Здесь все привыкли, как молиться, драться.
Сегодня мне одной в Махачкале
так хочется на эту жизнь
остаться.

ДОМУ В ЧЕГЕМСКОМ УЩЕЛЬИ

Все здесь кажется ярым и скорым:
желтый свет пробегает по шторам,
в алый ворох уносится тьма
и такие идут разговоры,
что я в них и не верю сама.

И такие затейные лица,
будто господа здесь колесница
проскакала по пыльной земле.
Мне впервые мой город не снится
и впервые не хочется мне
выйти в омуть продрогших бульваров,
у Шолома в тени постоять,
а на утро больной и усталой
в дом свой тихий вернуться опять.

Мне теперь в моем городе вздорном
все тревога одна, кутерьма…
Мне не слышаться больше валторны
и Садовое - точно тюрьма.

Ни загадок его, ни излучин,
ни ампиров теперь не люблю.
Случай, случай, один только случай
дал мне шанс оказаться в раю.

Как стремительны синие горы!
Как тревожен в пути водопад!
Я открыла
другие просторы!
Я познала
божественный
сад.

ГОРЫ КАВКАЗА

Гремучие горы Кавказа:
смешались и сумрак, и свет.
И минут столетие сразу.
И будто столетия нет.

Застывшие в ризах туманов,
Заснувшие в пении рек,
Здесь выси не терпят обмана,
обмана здесь попросту нет.

Ты столь неприступные выси
попробуй ещё помощи.
Здесь слышишь движение мысли -
хоть с ходу поэмы пиши.

Здесь музыку вечности слышишь,
здесь прелесть земли познаешь,
здесь все, что даровано свыше:
и радость, и солнце и дождь.

Гремучие горы Кавказа,
Вы – гавань для мирных чудес!
В вас - лето, но с летом же, сразу,
зима ниспадает с небес.

Вы - точно порог мирозданья,
торжественный мира предел,
В вас каждый чудак и изгнанник
найдет все, что в жизни хотел.

Люблю вас, кавказские горы!
Мне близок ваш трепет и жар
Я вас пронесу через годы,
как самый божественный дар.

Жители Домбая

Они живут, не замечая рая.
все ждут, когда наступит этот рай,
а я хожу, почти что неживая,
вблизи горы под именем Домбай.

Волшебным арфам - горным звукам внемлю,
соцветьеи горных запахов дышу.
В такой красе я обожаю землю,
и каждым часом жизни дорожку.

Домбай, Домбай!.. Как сложно разлучиться!
В тебе - простор вселенской чистоты!
Я предпочла бы заново родиться
в том месте, где потом родишься ты.

Как ласковы твои бывают склоны,
как Теберды прощальны берега!
Я целый день брожу в тебя влюблённой,
в твои цветы и травы, и снега.

То задыхаюсь, то смеюсь от счастья,
то вспоминаю Визбора и тот
Домбайский вальс, что был исполнен страстью
твоих ложбин, сияний и высот.

Ах люди, люди, приостановитесь!
Пускай дела и вздоры подождут.
Вы в свой Домбай нечаянно влюбитесь,
как будто никогда не жили тут.

Подумайте немножко о Домбае,
вдышитесь в воздух, вслушайтесь в снега.
И хворь тогда, и ненависть любая
от вас уйдет в другие берега.

ЗЛЬБРУСЬЕ-ЗАЗЕРКАЛЬЕ

Там падал снег.
Там сны небес очнулись!..
Великое Эльбрусье-зазеркалье!..

Там лыжники по склонам потянулись,
густых небес
устроили касанье.

Там розовость
чудных закатных улиц,
там тишина, что с бурным ветром в споре,
там древние вершины затянулись
в снега-стола
в небесном коридоре.

А здесь - печаль,
здесь темнота и осень.
И ветер вдоль оврагов
листья носит,
и поезд оглушительно гудит.
Здесь время нас кидает, ломит, косит
всех тех, кто очень гордые на вид.

А где-то там, в «Эльбрусьи-зазеркальи»,
в магическом небесном привокзальи,
глядят в закат
восторженные лица!..
Мне третий день
Эльбрус все снится, снится...
Как воплощенье истинной мечты,
незыблемое царство
высоты.

Автор: Александра Ирбе

2012 - 2014 гг.

» К общему списку
» На отдельной странице


МОИМ СТИХАМ

МОИМ СТИХАМ

МОИМ СТИХАМ

Меня спасают лишь стихи!
Смешно! Они меня спасают:
пальто мне утром надевают,
прощают все мои грехи.

На кухне чай со мною пьют
и говорят про вдохновенье.
Зевну — они тотчас зевнут,
всплакну — они взовьются пеньем.

Мы с ними ходим на бульвар,
мы по бульвару долго ходим.
Мы ничего в нем не находим —
бульвар противен, сыр и стар.

Потом в кафешку забредем,
встречаем там друзей, знакомых
и долго с ними ни о чем
болтаем. Нам бы лишь не дома.

Друзья такие же, как мы,
здесь честно скажем: раз-дол-баи.
Они не любят тишины,
всю жизнь в кафешках прозябая.

Смеются, плачут ни о чем,
всегда о чем-то забывают.
Им лишь бы быть плечо с плечом.
А с кем?.. Не знают.

Как мы, они не любят быт,
не чистят чайники, кастрюли.
За это тысячи обид
им помнят люди.

А в полночь мы домой бредем:
стихи и я — всегда вдвоем,
по чашкам кофе разливаем
и рассуждаем ни о чем.

А за окном летает снег,
ему, представьте, дела нет,
как мы здесь тихо прозябаем
полсотни лет.

Спасибо вам, мои стихи,
что вы так празднично легки,
что так стремительны и нежны,
мои стихи.

СМЕШНО! ОДНА ОСТАЛАСЬ СО СТИХАМИ!

Смешно! Одна осталась со стихами.
Но кто бы знал, как мне дались стихи
с их хрупкими, чудными позвонками,
похожими на линии руки.

В который раз его уносит поезд,
в который раз одна гляжу в окно.
Болит душа. Еще сильнее — совесть!
Но это мне не важно. Все равно.

А важно то, что сколько раз от счастья
смеялась: «Надо ж! Кончились стихи!»
Но вдруг они, как воинские части,
в меня входили и пожары жгли.

И я от них пыталась отбиваться,
от воинства неведомых стихов.
И верите?! Я стала их бояться,
как у подъезда пьяных мужиков.

Он мне твердил: «Ты не гляди! Не надо!
В окно часами. Не красив закат!».
Но мне весь мир тогда казался адом.
Мир был построен мной из баррикад.

И сколько лет стихи мои молчали:
в засаде просидели, в тишине,
но вдруг нежданно ночью зазвучали
и комом в горле подошли ко мне.

Он тихо спал, не чувствуя вторженья,
но дело за ночь сделали стихи:
в Прощеное ушел он воскресенье —
вошли — они,
спокойны и легки.

Сражаться он пытался со стихами,
ругался с ними, плакал, ревновал!
Но все они в момент решили сами:
он мне не нужен
и не важен стал.

Всю жизнь мою разбили в одночасье,
весь быт перевернули в пух и прах.
Зачем им счастье? Им не нужно счастья!
Им важно, чтобы я жила в стихах.

В который раз забвенье ли... Прозренье...
И ночи бесприютно глубоки…
Мои стихи не радость —
заключенье
в их тонкие и злые
позвонки!


СТИШКУ

Этот мир разразился войной!
(Тишиной разразится едва ли).
Все зачем-то воюют со мной,
будто вовсе от мира устали.

Невзначай назначают войну
и словами, как битами, долбят.
шьют вериги стишку моему,
все, что есть нехорошего, вспомнят.

Точно дым, ускользают друзья.
Больно так и темно!.. Почему же?
Исчезает, словами скользя,
тот, кто был мне так дорог и нужен.

Исчезает промозглая тишь,
превращаясь в полночные бредни,
только ты, мой стишок, не молчишь,
мой дружок бестолковый, последний.

Точно в омут внутри бытия,
я впаду в тебя, чтобы остаться,
чтобы те, кто не любит меня,
не сумели ко мне подобраться.

Ты и дан мне, стишок мой, затем
чтобы было где скрыться от боли.
Так давай пообщаемся, что ли?..
А то стало безлюдно
совсем.

ТЕПЕРЬ РАБА СВОИХ СТИХОВ

Теперь раба своих стихов!
Всё, как мечтала… Как хотела…
Им шлют букет из васильков,
у них рассматривают тело.

И к ним знакомиться идут.
Беседы молвят - тоже с ними.
Мои стихи и там и тут
с друзьями новыми моими

гуляют в парке, пьют вино,
меня все чаще забывая,
И мчится дальше,
как кино,
та жизнь,
которой я не знаю.

Но что поделаешь - терплю!
Впервые так они балуют.
(Я душу бедную свою
в прохладе комнат заколдую.)

Решают сами свой уклад,
строку натягивают сами.
…Так стаи выросших галчат
уходят с вихрями и снами.

Так ночью ангелы поют
над серостью уставших буден.
Так звезды
на озерном блюде
прохладу жизни
пьют и пьют

КОМУ ТЕПЕРЬ НУЖНЫ МОИ СТИШОЧКИ

Кому теперь нужны мои стишочки,
мои детишки, видевшие ад?
Я им сошью крылатые сорочки,
и пусть себе по облаку летят.

У них в глазах такое огорченье!..
Но что поделать?.. Лопнула струна!..
Я им сошью сорочки в воскресенье,
когда уйду на озеро одна.

Я их пущу туда, где между строчек
читают боги, ангелы поют,
а на земле оставлю сотни точек
и сотни восхитительных минут.

ПОЭЗИЯ НЕ ТЕРПИТ СУЕТЫ

Поэзия не терпит суеты!
Поэзия не терпит отдаленья!
И ты срубаешь прежние мосты?
ты прежние теряешь увлеченья.

Лишь к ней, лишь к ней до одури спешишь!
Ей варишь суп из прошлых впечатлений!
Потом – садишься в угол и молчишь:
следишь за поворотом ее тени.

Промчится год – родятся два стиха,
быть может, три,
теперь не в этом дело.
Поэзия, как облако, легка.
Растает, если тронуть неумело.

И вот уже ты болен, ты молчишь,
и не к чему тебе людские пляски.
Поэзия течет со ржавых крыш,
поэзия меняет свои маски.

Ты стал покорен мощному дождю!
Идешь под дождь… И что тебе ангина?
Поэзия, как прежде, ни гугу,
ее молчанье – нож, вонзенный в спину.

Ее приход - отчаянье и боль,
такая боль, что никуда не деться,
но ты готов сыграть любую роль,
за эту боль отдать любое сердце.

Тебя одно пугает – пустота,
отсутствие ее великой тени,
открывшиеся к пропасти ступени,
где образ Блока,
Данте
и Христа.

КАК ЛОДКА В МОРЕ

Как лодка в море, я пригвождена
стихами, точно волнами, к ночлегу.
Какая в небе мощная луна
встает, чтоб моему предаться бегу!

Какой пожар среди небес горит
еще в покой не впавшего заката!
И лишь во мне все море мира спит,
меня в себя манившее когда-то.

Я не люблю читать мои стихи!
Я их сама теперь не понимаю!
В них от меня все скалы далеки,
лохмотья тины плещутся по краю.

Мои стихи - они мне не дают
с реальностью хоть каплю разобраться.
И кажется - они меня убьют,
когда я вдруг без них
решу остаться.

Автор: Александра Ирбе

2007 - 2014 гг.

» К общему списку
» На отдельной странице


МОЙ АММИАК

Ты не пишешь,
и я не пишу.
Просто ходим по серой Москве.
Ты не слышишь,
и я не грущу.
Только мусор один в голове.

Сигаретный, занудливый дым
огибает кварталы Тверской.
Я — одна, мы — одни, ты — один,
и закат бестолковый такой.

До утра ты в кафе будешь пить,
до утра не сумею уснуть.
Как мне эту весну пережить,
чтоб к тебе не прийти на чуть-чуть?

Между делом. Глумясь и смеясь.
В разметавшемся белом пальто…
Как в себе заглушить эту страсть?..
Точно зная,
что ты мне —
никто.

* * *

Ты веришь в мои впечатления,
веришь в мой город.
Ты в городе этом
шагаешь по сонным бульварам.

Меня оскорбляет твой взгляд,
убивает твой холод.
Мне хочется видеть тебя
потускневшим и старым.

Но ты разбиваешь шатер,
раздуваешь валторны,
и звук твоих песен
доносится в город мой сонный!

Да, звук твоих песен
меня разрывает на части!
Ты был мне известен
под словом единственным: «Счастье».

И я ненавижу
твои чернокрылые взоры.
Мне страшно глядеть
в твои омуты и коридоры.

И я презираю тебя —
презираю свой город!
В нем каждые окна скорбят
об утраченном «Скоро».

В нем к вечеру вспыхнет пожар,
в нем не будет покоя!
Ты — мой аммиак, мой кинжал,
мое сердце пустое.

* * *

Ты почему-то меня не любишь.
Странно-то как?.. Не поймешь же сразу!
Я бы хотела, чтоб все любили.
Все и повсюду! Без исключенья!
Чтобы домой ко мне приходили
вечером поздним и в воскресенье!

Чтобы я всех их поила чаем:
любящих сильно, давно любивших.
Я тебя просто не замечаю:
ты мой фантом из прошедших жизней!

Странно и весело, что не любишь!
Дико и празднично равнодушье!
Только таких-то и не забудешь.
Мало таких же, как ты, бездушных

Автор: Александра Ирбе

2012 - 2013 гг.

» К общему списку
» На отдельной странице


МОЙ СВЕТЛЫЙ КИТАЙ

МОЙ СВЕТЛЫЙ КИТАЙ

Пекин

Нас встретил солнцем сумрачный Пекин,
забросив смог, отбившись от прохлады.
Его большие, черные громады
торчали белизной покатых спин.

Здесь все напоминало мне Москву
и силуэты Нового Арбата:
среди витрин,
потоком фар крылатых,
не сыщешь ни деревья,
ни траву.

А вдалеке от светской суеты –
пятиэтажки в сереньком обличье.
В них первые приметы нищеты:
балкончики,
где старики по-птичьи
глядят во двор.
Развешено белье.
И рамы, что подгнили, приоткрыты.
И старый кот под лестницей живет,
неважно кем оставленный – забытый.

Запретный город
(тот же красный цвет),
так освещен,
что краше в мире нет.
И только пульс, порывистый, как дождь,
в который ты очнулся и идешь,
теплее, мягче, но внутри – острей.
Лишь он разнит
Пекин с Москвой моей.
______

Вот так и с человеком: если люб,
ты ищешь отраженье его губ,
мельчайших черт его в чужих чертах,
как город свой и в чуждых городах.

Сиань

Сиань – сентябрь,
Москва – уже к декабрью.
И стаи башен ожидают снег.
А там, в Уфе, в Казани, в Зауралье
уже чинит
свой неизменный бег
на санках мальчик
в гору,
и игриво
у школы дети режутся в снежки.
А здесь – Сиань. И мир неторопливо
меняет цвет на желтые деньки.

И в глубине ее бетонных башен
детей не видно… Всюду кутерьма.
В штаны и куртку скутавшись, – отважен – ,
спешит китаец.
Для него – зима.

Китай

1.

Поезд. Ночь. Захребетье Китая.
И чужие совсем голоса.
Книгу памяти точно листая,
я свои вспоминаю места.

Они стали мне даже дороже:
Вязьма, Вятка, Москва, Петербург…
На собрание четок похоже
сочетанье неведомых букв –
городов с их восточным обличьем,
с непростым написаньем имен.
Даже в снах, даже в говоре птичьем
здесь любимый мне слышится дом.

Добралась до чудного Китая.
Видно, нужен был этот Китай,
чтоб, не жалуясь и не скучая,
и в свой дом возвратиться, и край.

2.

Занесло нас с тобой в темноликий Китай,
узкоглазый и многогорланный.
Точно бусины вдоль ожерелья считай
города его с норовом странным.

Мы здесь лишние, как бы себя ни вели,
что б ни делали, с кем ни дружили.
Спит Сиань на предгорье Китая вдали,
а Пекин мы уже позабыли.

Голоса, голоса, голоса, голоса…
Все какое-то птичье наречье.
И поля – не поля, и леса – не леса.
И другие совсем междуречья.

Занесло нас с тобой в темноликий Китай,
вкривь от южной до северной сопки,
точно то не Чанду, не Лоян, не Шанхай –
на планете другой остановки.

Фуникулер

Среди густых, с небес сошедших гор
в свой краткий путь спешит фуникулер.

Мгновение спешат запечатлеть,
на нем с земли сумевшие вэлететь.

Но будет ночь... И в цепи черных гор
бездейственный умрет фуникулер.

Что слышит он?.. Какие снятся сны
ему среди зловещей тишины?

Кто - призраки в ночи застывших гор,
что смотрят в неба коридор?



Аватар

Спит Аватар, закутавшись в халат
туманных весен.
В Поднебесной спит.
Здесь не было ни готов, ни татар,
здесь каждый куст молчание хранит.

Отчаянье… В небесной немоте
лопатки гор собраньем темных сил.
Нам говорят, что здесь и ныне те,
кто раньше эти земли освятил

своим приходом.
Стадо дикарей,
не любящих пришедших чудаков.
Здесь полчища деревьев и зверей,
и никаких непрошенных врагов.

И пусть сегодня школы введены,
туристы ходят между чудных гор,
во взглядах местных жителей видны
тревога, подозренье и укор.

Бежать отсюда!.. Через лес бежать!..
(Звериное проснулось и во мне).
Или движенье пришлых переждать,
от них сокрывшись в горной тишине.

Чтоб насладиться сном небесных дюн
и музыкой, услышанной вдали.
Как будто звоны поднебесных струн
случайно долетели до земли.

В пещере

Спускаясь в подземное царство,
где вечность окутана сном,
иначе взираешь в пространство
и воздух вдыхаешь с трудом.

То город пещерный дракона,
то город пещерный змеи…
Названия их так условны,
с поверхности взяты земли.

И только летучие мыши
взирают в пространство времен,
и слух человеческий слышит
их крыльев магический звон.

И люди, бредя через тайну,
сквозь мрак пробираясь с трудом,
здесь также чужды и случайны,
как тигры, вошедшие в дом.

Шанхай

Пряничный домик - ты, чудный Шанхай,
гордый, смешной, многоликий и броский,
пряничный воздух губами вдыхай,
к вечеру с неба ажурные блески,

точно нелепый, слоенный пирог,
будто художник, все краски напутал,
кистью нанес, сколько знал, сколько смог,
ярко, смешно, безнадежно и круто.

Будто изгой средь других городов -
чопорных братьев - китайских, старинных,
город из сказки, из призрачных снов
маленьких улиц и улочек длинных.

Властный ребенок, на пухлых руках
держишь собрание пестрых игрушек
А повзрослеть, стать серьезней?!. Никак!..
В старшей семье ты ребенком и нужен.

Вот почему и чаруешь ты так
все авантюрные, бурные души.
Гордый Шанхай – ты великий чудак,
склонный кричать, не желающий слушать.

Автор: Александра Ирбе

» К общему списку
» На отдельной странице


ПЛАЧЕТ ЖЕНЩИНА

ПЛАЧЕТ ЖЕНЩИНА

1.
Он курит, долго варит чай...

Он курит, долго варит чай,
идёт домой, когда стемнеет,
жену поздравить невзначай.
Она от нежности немеет,

она отвыкла,
чтоб ее
и обнимали, и любили,
в шкафу, на полочке, белье
в индийском
и фламандском стиле
в квартире,
где всегда одна.
Почти…
Две белые тарелки
в заморских сладостях сполна,
на скатерти - горошек мелкий,

в груди - усталости струна:
он вдруг появится – уедет.
И не одна – а все одна
среди машин и башен бредит

о том, что все еще придет:
любовь, восторги, восхищенье, -
а время душу пьет и пьет
и не бывает возвращенья.

Походы к маме, круг
подруг,
глаза, застывшие в печали.
И Новый год приходит вдруг
такой же,
как и был в начале
тот прошлый - позапрошлый год.
И все грядущее бессменно,
а жизнь пройдет обыкновенно,
без всяких вздоров и забот.

И снова вырвется вопрос:
не лучше ль жить грешно и круто,
чем ждать кого-то, петь кому-то
почти безмолвно и всерьёз.


Няня, которая пишет стихи

Няня, которая пишет стихи
то ли от скуки, а то ли от боли,
няня, которая пьёт поневоле,
крепко сжимает две детских руки.

Ей бы, казалось, о чем горевать?..
В доме чужом она словно царица:
ей - светлый угол, большая кровать,
ею семья и вся школа гордится.

Школа... Да только уже не ее -
девочки с розовым вычурным бантом.
Девочка учится быть музыкантом.
«Няня, ах, няня, прочти мне своё!

Вот - ты увидишь - я так пропою
строчки твои, что другим и не снилось!
Няня, послушай, а ты бы влюбилась?!.
Свадьбу мы здесь бы сыграли твою».

Няня в холодное смотрит окно.
Няня смеется... Но горестно дышит.
Девочке – радостно.
Няне - темно.
Девочка – ляжет,
а няня - опишет.


Подруге-филологине

Звонит моя подруга из роддома
(в ночь родила — как будто родилась!),
в клокочущую трубку телефона
лепечет, плачет и смеется всласть.

Почти что в сорок…
первенец из века, —
«прощай и нет…», «подумай и прости…».
Моя подруга любит человека,
с которым ей всегда не по пути.

Но, как его, зовет мальчишку Ванькой
и хмурится почти как на него:
«Что ты кричишь, мой милый Ванька,
глянь-ка!»,
но тот пока не видит ничего:

лиловый цвет тряпичной погремушки,
цвет матери, закутанной в халат,
а по халату синие избушки
и беленькие зайчики летят.
Моя подруга — добрый мой учитель,
моя сестра, соавторша и дочь,
умеющая думать на санскрите, —
теперь санскрит отбрасывает прочь.

Пушкиновед — и Пушкина подальше…
Цветаевед — Цветаеву к чертям…
Ей мама улыбается и машет
в окно,
как всем
в дому лежащим
стам
родильницам,
неважно, как родившим,
теперь неважно даже
от кого,
но истинное чудо совершившим
по истинному замыслу Его.


И что теперь ей свод морфемных правил?!
Толстой — любимчик, ненавистник — Фет?!
Ей в этот миг, наверно б, сам Державин
сложил бы восхитительный сонет.
В руке ее —
мельчайшая ручонка.
В ее глазах —
восторг, покой, тоска…
Случилось чудо — родила ребенка.
Всего на жизнь,
а будто — на века


Монолог бабушки

1,

У меня все руки в трещинах,
у меня все зубы в гнили,
а хотела быть я женщиной:
той, которую любили.

А хотела — быть застенчивой
и богатой на удачу,
чтобы муж, как им намечено,
заимел квартиру, дачу,

чтоб детишки были разными,
но послушливыми были,
чтоб на все большие праздники
к нам бы гости приходили,

чтоб могла скучать я по дому,
лишь на миг уйдя куда-то,
муженьку звонить без повода,
то смеясь, то виновато,

чтоб соседи поздним вечером
про меня не говорили:
«Вот ведь бродит!.. Делать нечего!..
Знать, ее недолюбили?!.»

2.

Не хочу старушкой сильною!
А хочу старушкой слабою!
Быть и доброю, и милою -
а не жесткою и храброю.

Не учить подружек-дурочек
во дворе на пыльной лавочке:
«Ваши близкие ведь умнички,
принесли вам ведра, палочки…

Ваши близкие ведь умнички,
раз хотя б раз в год заехали!
Ах, девчушки мои, душечки,
мне-то с вами здесь до смеху ли?»

Застучу я гордо палочкой!
Никуда тоска не денется!
Так хотела стать я лапочкой,
с самым лучшим в мире встретиться.

А теперь — все руки в трещинах,
а теперь — все зубы сгнили.
Не посмела быть я женщиной,
той, которую любили.


Ассоль

Сними свое алое платье, красотка Ассоль,
останься одна, если Грей сдуру сбился с пути.
Я знаю, теперь в твоем сердце усталость и боль,
и выхода боли уже никогда не найти.

Я знаю, ты верила (вряд ли поверишь теперь),
что все корабли — это к счастью и Бог сохранит
от страшного мига, когда вдруг откроется дверь,
а там — не любимый, а смерть за порогом стоит.

Теперь это явь и процентов наверно на сто.
Конечно, до смерти еще будут пропасти дней,
но кто их оценит? Бесцветность не ценит никто.
И мир без любви превращается в море камней.

Смени свое алое платье на серый халат
(так будет полегче), а к ночи Энрике впусти.
Он тоже несчастен и, веришь ли, не виноват,
что Грей слишком глуп и по дурости сбился с пути.

Теперь это в прошлом… Название прошлому — «Грей».
(День новый не будем «Энрике» с тобой называть).
Твой Грей отразится во взглядах твоих сыновей,
так стоит ли попусту, милая, переживать?
Бабе Симе

Я и не вспомню теперь, как жила
в розовом доме, в подъезде последнем,
но, пробираясь по смутной передней,
слышала часто : «Ну что, как дела?»

То баба Сима глядела в зрачок
каменной будки и так говорила:
«Ты посидела б со мной хоть чуток.
Я и с людьми, как общаться, забыла.

Знаешь, устала... Болит голова».
Ей отвечала: «Вам надо почаще
дома бывать» .
- «Да я там не жива.
Много ли там от меня настоящей?..

Дома Алиска… Лишь кончится срок,
как она будет на небо глазами
к богу смотреть?..
И услышит ли бог
просьбу мою?..
А услышит - слезами

землю и море, и жизнь обоймет.
Что я могу для священной Алиски?
С детства не видит, да так и живёт:
больно, темно, а не звука,.. не писка…»

Долго консьержка листала тетрадь,
долго твердила про верного мужа.
«Нет, ни к другой его смели забрать,
к тем, кому в небе он больше был нужен.
Лето… КамАЗ… На песчаной косе

бросило Митьку и заворотило…
Не было даже намека в лице
смерти-злодейки, когда хоронила.

Тихо без мужа на свете жила…
Лиска росла… Наша жизнь что потёмки.
Только судьба милосердна была:
в дом наш призвала второго ребёнка.

Маленький мальчик… Как умер сосед…
Тоже слепой - за ослепшего сына
раньше просил: «Лиске счастья ведь нет,
ты б их потом уж взяла,.. поженила…»

Вот и сложилась большая семья.
И появились от радости внуки.
Долго от счастья Лизунька моя
им целовала и глазки, и руки».

Было консьержке совсем тяжело:
- «Я им и шила, внучкам, и вязала.
Нынче уж выросли. Время прошло.
Им не нужна и немыслима стала.

Старший?.. Он учится... «Аэрофлот» -
важная все -таки, нужная штука.
Скоро детишек себе заведет:
внучку – Алиске, Сереженьке - внука».

Долго консьержка смотрела вперёд,
долго томилась и долго вздыхала.
«Младшему, Митьке, ему не везёт…
Лыжником был, только сердце устало…»

«Сердце у младшего что ли болит?»
- «Сильно болит. Никого он не слышит.
Ночью с собою самим говорит.
В прошлом году он ведь «мастером» вышел.

Долго консьержка, горюя, в окно
смотрит, как прочие, взрослые дети
ездят на роликах, ходят в кино,
ночью танцуют, мечтая о лете.

Мне ли консьержку мою не понять?!
Все помогают ей, все помогали!
Страшно консьержке моей помирать!
Вечер и ночь она бродит в печали
и, вспоминая Алиску свою,
все говорит: -«Вы б Алиску видали!..
Я тебе, мамочка, чаю налью,
мамины ручки и ножки устали!».

Гладит она, обнимает меня...
Только куда от объятий мне деться?!
Грузом на сердце мне стала родня.
Кажется мне, что не выдержит сердце».

-----------

Вот и сейчас, проходя этот дом,
бабушку Симу ищу в нем устало.
Будка безмолвным сияет окном.
Страшно сказать:
значит время
настало.

Автор: Александра Ирбе

2007 - 2015 гг.

» К общему списку
» На отдельной странице


ПРОСТЫЕ СТРОКИ

ПРОСТЫЕ СТРОКИ

Триптих

1

Забавно мне наивной девочкой
С тобой по улице гулять,
Сорвать рукой игриво веточку,
В ладошку бабочку поймать.

И посадить тебя на удочку
Своим весельем без причин.
Все оттого, что только дурочки
Сегодня в моде у мужчин.

2

Отчего я к тебе не приду?
Оттого, что идти мне по льду,
Оттого, что на льду - упаду
И совсем никуда не приду.

Оттого, что ты славно живешь
И меня не так вовсе поймешь,
Оттого, что меня дома ждет
В теплом кресле другой идиот.

3

Институт. Десятый час.
А я снова вижу Вас,
Ваши милые кудряшки
И печаль громадных глаз.
Оттого мне и зачет -
Не в счет.

1998-1999

* * *

Не смотрите, что я мама,
Что я умная, большая,
И на то, что часто с мужем
Вместе за руку хожу.

Я совсем еще ребенок.
Ничего не понимаю.
Я пока еще играю
В тетю, маму и жену.

2001

Автор: Александра Ирбе

» К общему списку
» На отдельной странице


ПРОЩАНИЕ С СОБОЙ

ПРОЩАНИЕ С СОБОЙ

1.

Все не так, не о том и не то…
Точно дремлет в прихожей пальто.
Люстра смотрит темно и устало.
Значит, время такое настало,
что мне больше не нужен никто.

Старый плед на диван положу
и на кухне оставлю записку:
«Не волнуйтесь, я буду так близко…
Я одна по дворам поброжу!»

Но в реальности будет иначе…
Дом великим смятеньем охвачен.
Кто-то за полночь ищет меня.
Его поиск
уже неудачен:
нет меня,
как прошедшего
дня.

Есть отныне такая,.. другая…
Лишь черты да движения схожи.
Она – я, но, меня избегая,
будет выглядеть даже моложе…

Даже жестче… Но дело не в этом…
Просто прошлые спутались мысли!..
Как и я, она будет поэтом,
но в другой,
мне неведомой
жизни.

2.
Два облака

Два облака в небе —
две жизни мои пополам —
расходятся так,
точно ветры их сдуру толкают,
и что тут ни делай,
две жизни мои отплывают
к двум разным эпохам,
а может, к двум разным векам.

В идущей на запад
так нежно сияют огни,
там лица такие,
что каждое хочется вспомнить,
там свет и печаль
моих детских покинутых комнат,
часы над столом,
зелень штор и гитара
в тени.

Там пахнет теплом,
смех несется по кружевам улиц,
там солнце и грядки,
и мама — подобие птицы —
глядит, чтобы все мы
поели, поспали, проснулись…
На облаке новом
не естся теперь
и не спится.
На облаке новом,
что движется прямо
к востоку,
природа другая
и вовсе недобрые лица.
А я все кричу:
«Почему же нельзя по-другому?
К чему моя жизнь,
точно облако в небе,
дробится!»

Я трогаю воздух…
звоню… о себя разбиваюсь...
Прошу: «Приезжайте,
вы, прежние, прошлые лица!..»
На новые лица
во мраке зеркал натыкаюсь.
Мне пусто совсем
и на облаке новом
не спится.

Я Бога молю:
«Точно землю мою под ногами,
верни мне любимых!
Не нужно другого, чужого!»

Но новые лица
виднеются над облаками.
Закончился круг.
И теперь начинается
снова.

3.

Устала... И еду домой…

Устала... И еду домой…
Мне больше не надо – не надо
ни зорь
над Москвою-рекой,
ни встреч
у Нескучного сада,

ни лёгкого "Здравствуй! Прости!",
ни рук,
что ласкали мне плечи,
а хочется ношу нести,
которую вряд ли излечит

бег времени... (Бремени бег!..)
Все наши проколы – приколы…
Нет больше ни мыслей - ни бед,
осталось одно:
коридоры

московского, злого житья…
Так рухни же все в одночасье,
чтоб песенка сдуру моя
наполнилась музыкой
счастья

затем, что вокруг пустота
(ни звука родного,
ни слова…)

Ты видишь, Господь,
я чиста.

Господь,
ты роди меня
снова.

Автор: Александра Ирбе

2013 - 2014 гг.

» К общему списку
» На отдельной странице


РОДОМ ИЗ ДЕТСТВА

Родом из детства


* * *

Не умею быть взрослой.
И жизнь не смогла приучить.
Как не била она, не таранила,
как не бросала...
В небе девочка-ангел
глядит на меня и молчит.
Как в застенчивом детстве
глядела она и молчала.

Эта девочка всюду,
куда от нее не пойду,
как в работах не скроюсь,
в любимых, в тревогах, в печали.
И неважно, в каком
мной увиденном новом краю
она выйдет такой,
как была она в самом начале.

Эта девочка шепчет:
"Ты плачешь?!. Садись и пиши!"
Одиночество, знаешь,
как лодка, прибудет с тобою!»
У той девочки в сумке
тетради
и карандаши,
веер с пальмами, зонт
и сиреневый парус с прибоем.
Эта девочка - та же,
почти позабытая - я.
Только много что в мире
с тех пор для нее изменилось.
Эта девочка - сущность,
последняя сила моя.
Мне сегодня в ночи
под лазоревым небом
приснилась,

а потом наблюдала,
как вмиг уходили друзья,
как по будням неслась,
как в них падала, вновь восставала.
Так в меня возвращается
прежняя, тихая я.
Это значит опять,
жизнь опять покатилась
сначала.



* * *

Помню школу,
а в школе – окно.
И в окне, как обычно, темно.
Старый сторож дрова подымает
на этаж,
где уснули давно
классных комнат тугие лучи…
Мир из детства, прошу, не молчи!..

Дремлют парты и ручек пехота,
дремлет в партах дневная работа,
спинки стульев и в рамках цветы
бесконечной такой
красоты.

Мир из детства, зачем ты, зачем?!.
Не вернусь в этот рай или тлен.
И не вспомнить - не вызвать уже
где живет, на каком вираже
мальчик Ваня?..
Молчит его стул.
И торчит,
точно сжатие скул,
тело парты – (все прошлое – тлен) -
до разбойных - как жизнь - перемен.

Где Иришка с флакончиком душ -
- ных, как небо, духов,
первый чтец моих первых стихов?!.
Белокаменный ангел послуш-
-ный, любому плечу…
О тебе целый вечер молчу.

Где Сережка, детдомовец наш,
так бездумно пускавшийся в раж
игр бессонных
и драки любой?!.
…. Что потом приключилось с тобой?

Мир из детства - уехать туда,
чтоб хоть чуточку правды найти.
За окном – чернота, холода…
За окном - неземные пути.

Тихий сторож, храни мой тайник,
раз ты в памяти взрослой возник,
и топи, как и впредь, нашу печь,
чтоб заботы обрушились с плеч.

Ты - мой свет от погасшей свечи!..
Мир из детства, прошу, не молчи!
Мир из детства - он волен и жив -
это самый волшебный мотив.

* * *

Торжественный запах сирени
под вечер –
и в май с головой.
Деревьев громадные тени
несутся над сонной Москвой.

Вполустали, вполотголоска
рождается в сердце мотив
о том, что воспряла березка
в том мире, где пруд
и залив,

где память сильнее, чем данность;
и в полдень,
бредя по Тверской,
лювлю в себе тихую странность,
(не ведала раньше такой),

что сердцем теперь обитаю
не в пропасти гордых громад.
а в детстве, где солнце витая
над домом,
вдруг канет в закат,

где бабушка косит полоски,
едва урожденной травы,
и видно, как катятся слезки
с травы
в потускневшие рвы.

Мир детства - он проще и слаще
чем башен стремительный ряд,
уехавший больше и дальше,
чем время, чем пруд
или сад.

От этой печали не деться!..
Бульваров душистая тень...
Мое утомленное сердце
не радует больше сирень.

* * *

Я родом из детства, из тихих его городов
с наличием строек, бульваров промозглых и длинных,
с гудением скорых, спешащих насквозь поездов,
с наличием серых развалин и зданий старинных,

с наличьем сидящих на лавочках, гордых старух,
голодных собак и детей, про игру позабывших,
где редко "люблю" произносится гордо и вслух.
где много уставших, где много себя опустивших

в спасительный омут
безмолвной и пряной тоски.
Я родом из детства, в котором душа затерялась,
там дружеской важно еще ощущенье руки,
но раньше тоски пробирается в сердце усталость.

И я, хоть совсем по иным переулкам брожу
и часто в потоках огней уезжаю на скором,
немую усталость из тихого детства ношу
и эту усталость, я знаю, избуду не скоро.

Я родом из детства!..
Но детство зачем-то светлей -
всего, что светлей,
что потом в моей жизни случалось,
Мне хочется в омут промозглых и серых аллей,
где птица-душа под покровом ветвей потерялась.

Мне хочется в мир, где ещё поднимали глаза
в просторное небо, где звезды на крышах встречали,
где мимо неслись - а еще не несли поезда,
где пели печаль - но еще не встречали печали.

Александра Ирбе, 2015- 2017г.

Автор: Александра Ирбе

» К общему списку
» На отдельной странице


У ДОМА ПОЭТА

У ДОМА ПОЭТА

У дома Беллы

Очевидно тебе не до смеха
и уже не до всяких похвал,
от тебя нынче, Белла, лишь эхо
бродит в комнатах в блеске зеркал.

Во дворе в колтунах две собаки
еще, может быть, помнят тебя.
Бледный луч горизонта двоякий
в желтых листьях плывет сентября.

В парке Тельмана — вечная влага,
в нем с утра копошится народ.
Мимо дома бессмертная тяга —
тяга к творчеству тихо бредет.

Белла, Белла, прекрасная Белла,
в этом доме сегодня не то.
И тебя беспокойно, несмело
не прочтет в этом доме никто.

Будут только судачить на кухне,
как жила, как бросала детей
на чужих. И зрачок их потухнет
от внезапной обиды твоей

Вспомнят только, как ты спотыкалась,
как порой не могла говорить,
как с годами терзала усталость
твою жизнь, вдохновенье и быт.

Белла, Белла, волшебная Белла,
я сегодня в жестокой тоске!
Я всего лишь на год не успела,
чтоб к твоей прикоснуться руке.

Я всего лишь на год не успела
в дом войти, где ты раньше жила,
но я знаю, ты точно хотела,
чтоб тебя вспоминала Москва.

И бредя по твоим переулкам,
я деревьям теперь говорю:
«Как приятно идти на прогулку
вместе с Беллой
в провал к сентябрю!»


На закрытие Музея Маяковского

И после смерти не дадут покоя!
Смотри в свой вечный город-зоосад!
Тебя собьют шершавою рукою
все те, кому ты предан был и рад, —

прораб-пропойца, старый хрыч-строитель —
за хлипкое спасибо, за гроши.
Ты полагал, что будешь им учитель,
учитель новой, искренней души?..


Смотри, смотри… Все прежние пропойцы
и бюргеры, как прежде, на коне.
Великие всезнайцы и устройцы
как пауки висят в твоем окне.

И в лодочке твоей под облаками
стремятся совершить свой краткий путь.
Ты так кричал, что, видимо, веками
их падшим душам не даешь уснуть.

Кричи! Кричи! Пока алеют уши,
пока живет на свете червь и раб,
который рад продать любые души
за капельку бессмертия хотя б.

Пускай твой дом в который раз истопчут,
пускай, как дичь, забьют твои стихи,
но голос твой, почти звериный, волчий,
пробьется через вопли и гудки.

И всей тоской надломленного нерва,
всей болью без величий и прикрас,
почти забытым, но ты будешь первым,
ты будешь самым первым среди нас.


Марине

Смеешься надо мной, Марина,
из высоты, из синевы?..
Какие вычурные спины
у новой,
выцветшей Москвы!

Среди бетонных скул Арбата
бреду в твой тихий уголок.
Марина, я не виновата,
что так никчемно и не в срок

другим твои читаю строки
и о поэзии твержу…
Но знали б вы,
как давит ноги
все то, чем нынче дорожу!..

Мне холодно с тобой, Марина!
Давай забудем обо всем!
Какую светлую картину
являет твой родимый дом!

Какое доброе начало.
Как будто старое кино.
Прости, Марина, я устала:
мне стало страшно
и темно.

Давай забудем все, что было
в семнадцатом
и дальше там,
а вспомним то,
как ты любила
бродить по крышам
и ветрам.

по старым улочкам московским,
по тонкой ниточке-судьбе
и как в ночи весенней звезды
тянулись лапками
к тебе.

Прости, прости меня, Марина!..
Я больше думать не хочу,
как тяжело, неотвратимо
все к той же пропасти лечу.

Давай забудемся беспечно!
Пусть будет твой любимый дом
тем неотъемлемым,
тем вечным,
что «счастьем» в мире назовем.

Пусть будет жизнь в ее начале
(не в середине, не в конце),
когда нет ниточек печали
и капель боли на лице.
Когда все в новшество,
все мило.
Печали, вздохи — как вода.
Прости, Марина...
Я забыла…
Не знаю,
было ли когда?


А. Блоку

Александр Александрович.
снова пребуду я с Вами!
Выпит чай и стихи,
точно умерли,
в горле ни зги.

Отравилась я, что ли,
сегодня своими стихами?
Точно тучи бредут надо мною
и бродят круги.

Александр Александрович,
сложно теперь не заметить,
если что-то случится,
спешу не к любимым,
а к Вам.

Там, за синей горой,
этой ночью свирепствует ветер
и проклятая морось,
гремит и гремит по гробам.

Не о том я сегодня...
Все призрачно стало
и больно!
Там уходят солдаты,
там женщин с детишками бьют.

Там в кощунственный бред
каждый миг превращают невольно
все возможности светлых
и самых счастливых
минут.

Александр Александрович,
кончен век страшный,
двадцатый...
Мир не сделался проще.
В нем прежний живет человек.

На полях - колеи,
в деревнях - те же серые хаты
и безмолвие тел
обрамляет созвучие рек.

Жизнь - война. В ней, увы,
кто воюет,
тот чаще и правит!..
Александр Александрович,
помните боль той войны?..
Александр Александрович,
тихо над бездной
вздыхает,
за Андреем Андреичем
просит ее,
«Тишины!»


Татьяне Бек

Мы с тобой так невольно похожи.
Даже сложно теперь разлучиться.
Ты пила - я, представь себе, тоже.
Не спала - и мне тоже не спится.

Видишь, там, за окном, кто-то носит
наши черные, вздорные души?!.
Оттого нас по жизни заносит,
так учившихся слышать
и слушать.

Там, в шкафу, за фонаревой стенкой
дух живет, что по дому ночами
бродит наглый, усталый и нервный.
Он поводит хвостом и плечами.

По лазоревым вазам хрустальным
долбит так,
что и некуда деться!..
То ли к помыслам суицидальным,
то ли к строчкам
от самого
сердца.

Но когда нам с тобою бывает,
больно так,
что никто не поможет,
вдруг и стенка и шкаф исчезают;
дух является,
с ангелом схожий.

И творит с нами добрые сказки.
И играет на домре и флейте.
Он - я знаю - тебе строил глазки,
а мне бусины красные вертит.

Но судьбы совершится опека,
и появится в доме другая,
точно мы, до скончания века
от нездешней себя
убегая.

Будет так же судачить на кухне,
водку пить и влюбляться безмерно,
ранним утром накручивать кудри,
то казаться печальной,
то скверной.

Но потом - все начнется сначала
и не сможет уже прекратиться.
Я от этих повторов
устала.
Мне всю ночь
эта новая
снится.


Портрету Лермонтова

И кто бы знал, что так замкнется круг?!
Любимый внук ,в дому рожденный гений.
В изломе лба и горделивых рук
есть двадцать шесть
надписанных
ступеней.

Есть двадцать шесть внушительных шагов,
а дальше - колыхание над бездной/
Есть - полчище
написанных стихов
про темноту, про сон,
про дар чудесный.

Но есть и он,
дуэль сокрывший куст,
(вблизи - Машук, вдали – герой Эльбрус),
И белая, дрожащая рука
на беспокойной паперти
курка.

И кто бы знал,
кто б выдумал судьбу
такую, что тебе далась с наскоку?
Поймал, как будто лошадь
на бегу.
Поймал, смеясь,
и устремился
к Богу.

Чего там Пушкин, будущий Толстой,
далекий Фет?..
С тобой, я знаю, Рыжий
Борис
ведёт созвучия бесед
в самом аду, а, может,
даже ниже.

В той сердцевине вечности и сна,
энергии и бесконечной жизни…
У вас в миру одна была весна,
одна любовь и ненависть к отчизне,

и к мертвечине всех счастливых слов,
всех радостей, к земным сведенных срокам.
(Зачем любовь - когда мертва любовь,
когда мы между дьяволом и богом?)

Я знаю.
в вашем райевом аду
и в адовом подобострастном рае
я вас вдвоем когда-нибудь найду
но,
изумившись,
тут же
потеряю.

Анне Ахматовой


1.
Что ты молчишь, в глаза взирая, Анна;
неужто там тебе еще больней
лежать на серой паперти дивана
и коротать остаток сонных дней?!

Неужто там тебя за всё простили
твой сын, твой сон и воинство твоё?!.
И так тревогу в сердце погасили,
что даже больше не слыхать её?

Ох, Анна, Анна!.. Где твоя обитель
и розы чайной терпкие цветы?
Ты, как Нева, стоишь теперь в граните,
но никогда теперь не станешь ты

покорной ланью
для досужих сплетен,
сусальностью - для лживых языков.
Скажи мне, Анна, как доносит ветер
к тебе с "Крестов"
тюремный лязг
замков?

Не вздрагиваешь ли
в граните, словно
очнулись руки!?.
Не звенит строка?!.
Здесь на тебя легко и обреченно
глядит, как вечность,
черная река.

2.
Что тебе этот лед оправданий?!
Ты закончила с жизнью игру.
Как на ко́нях, на сером диване
там летишь и паришь на ветру.

По утру,
желтый дом вспоминая,
вдоль Фонтанки
спускаешься вниз,
и глядит в тебя бездна немая
и нависший над домом карниз.

В Летний сад беспокойно и стойко
тихо входишь и розу берешь.
у того, кто не любит нисколько.
(В нем и в прежнем любви не найдешь.)

Но тебя здесь пленяло другое.
(И другое пленяет теперь).
Царство радости, царство покоя
и раскрытая
в прошлое
дверь.

3.
Там, вдали, плывут неторопливо
по Неве все те же корабли.
На земле ты многое любила.
Многих ли ты любишь без земли?

И когда взлетают самолеты
над твоей Фонтанкою–рекой,
смотришь в небо, долго ждешь кого-то,
поправляешь локоны рукой
к дому прижимаешься щекой.

И пускай тебя уже не встретят
ни твой клён, ни дом, ни сын, ни муж…
Здесь остался только чёрный ветер
грохотать по недрам сонных душ.

Всё, что было
здесь тебе дороже
сотен солнц,
жизнь сринула,
дробя.
Почему я, Анна, так похожа,
так теперь похожа на тебя?!

Автор: Александра Ирбе

» К общему списку
» На отдельной странице